Тюрвинга у меня не было, поэтому его заменил реактивный ранец. Я привык к мгновенным перемещениям в космосе, и теперь движение казалось мне мучительно медленным.

По пути я разглядывал внутренности корабля, изучал глянцевито блестевшие срезы конструкций. Хотелось войти в режим, чтобы проследить логику создания, угадать назначение отсеков и агрегатов. Но я сдержался. Кто знает — вдруг режим сможет повлиять на работу устройства, в которое корабль должен будет трансформироваться?

В паре десятков метрах от щели, через которую я проник внутрь, пришлось включить фонарик; свет звёзд сюда почти не проникал.

До последнего момента я не был уверен в том, что смогу активировать процесс трансформации. Впереди была абсолютная неизвестность. Я даже не пытался строить гипотезы, в этом не было никакого смысла. Выбор был в том, чтобы идти до конца, или отступить, оставив тайну неразгаданной. И пытаться просто выжить дальше, в изменившемся мире.

Я откладывал момент принятия решения. В конце концов, у меня ведь даже уверенности не было, что я всё понял правильно, и что меня действительно ждёт некая точка, запускающая процесс.

А потом я увидел очередной сегментированный шар, сделанный будто из матового стекла, размером с шар для боулинга. Он парил в невесомости, медленно вращаясь. Я посмотрел по сторонам, и, даже без режима, легко понял, как именно он должен сработать. Надо всего лишь упереться ногами в площадку под ним, и дать ему импульс, вертикально вверх. Там шар станет единым целым, слои сольются под воздействием инерции, потом он ударит в площадку, и…

Осталось сделать самый последний шаг, чтобы проверить, что будет после.

— Гриша? У тебя всё в порядке? — Кай словно что-то почувствовал, вызвав меня.

— Да, всё отлично, — ответил я, разглядывая шар.

— Гриша, ты… нашёл? — вмешалась Катя.

— Да, — ответил я, после небольшой паузы.

Больше вопросов не последовало. Все ждали.

Почему я не взял тюрвинг в первый раз, когда только его обнаружил в лесу? Когда почувствовал? Впрочем, у меня был ответ на этот вопрос. Тогда у меня не было необходимости. И я чувствовал перемены, которые может принести это решение. В конце концов, я всё равно дождался этих перемен, но только после того, как меня вынудила сама жизнь пойти дальше…

Сейчас я всё ещё мог отступить. Но уже знал, что пойду до конца.

Осторожно выдав пару импульсов, я занял место на площадке. Упёрся в нее ногами. И коснулся руками в перчатках дымчатой сферы. Потом чуть присел и толкнул её прямо над собой.

Сфера упёрлась в площадку. В беззвучии вакуума казалось, что она сделала это мягко. Площадка сдвинулась, увлекла за собой элементы конструкций, и сфера вокруг меня начала меняться.

Но ещё раньше, чем этот процесс закончился, моё человеческое существование прервалось.

Как описать то, чему нет даже близких аналогов в языке? Образами? Эмоциями? Натягивая реальное на невозможное?

Не знаю. Но попытаюсь.

Я сразу же понял, почему невозможно было прямое общение между миром, который остался позади, и тем непостижимым пространством, полным жизни, которое Эльми назвал хаосом.

Потому что правила начинаются со слов.

Вначале было слово.

Та структура информации, которую Эльми выбрал как единственно верную для своего участка бесконечного мироздания.

Поверить в слова — значит, стать частью этого мироздания. Любое создание хаоса немедленно станет порождением мира Эльми, как только научится разговаривать на одном из бесконечного множества его языков. И не важно, какой именно это язык. Пусть даже язык привычной математики.

Я понял, кто такой Эльми. Хотя правильнее будет сказать, что вспомнил, ведь я всегда это знал.