Юра тащит огромную аллюминиевую кастрюлю - где он только ее раздобыл? Я ставлю сию посуду перед Претендентом, наваливаю туда кипу бумаг и поджигаю. Огонь весело пожирает пищу и растет на глазах, покрывая стенки кастрюли копотью.

  - Шевелись! - мой меч готов обрить вторую щеку полоумного Претендента. Похоже, у меня появилась запасная профессия брадобрея (после того, как все закончится, позвоните мне по телефону насчет записи на стрижку и я скажу, куда вам пойти).

  В руках Павла Викторовича возникает гримуар. Черная невзрачная книжица - мечта библиофила, библиомана и пиромана. Если такая книга появится на рынке, то за нее можно смело отдавать любые деньги - ведь этому рынку недолго жить по-любому.

  - Бросай! Живо! - я подбадриваю несчастную жертву собственной тупости.

  Дрожащие руки разжимаются и гримуар летит в кастрюлю (какой бесславный конец - умереть как пельмень!). Наш повар переживает. Ему жаль расставаться с таким чудесным предметом, уже угробившем его жену и чуть было не убившим дочь. Но кастрюле на переживания начхать. Она бойко переваривает гримуар, сначала обгрызая углы и края, а потом уже принимаясь за середину. Огонь действительно становится синим и на самом деле быстро гаснет. Но это еще не все!

  Когда гримуар рассыпается, то превращается в черно-серый пепел. Этот пепел очень летуч и его много! Он поднимается вверх, облепляя мебель, пол, стены и наши лица. Мы все задыхаемся. Такое чувство, что взорвался вулкан. Гримуар все-таки сделал напоследок подлость, как скунс перед смертью.

  Мне хочется выйти из комнаты, но вспоминаю о том, что ноги бывшего Претендента еще скованы. Торопливо освобождаю его, едва не ломая ключ в пасти устаревшего замка. Марина, прежде безмолвно стоявшая у стены, бросается отцу на грудь и начинает рыдать. Пепел и слезы... кажется, я здесь неплохо поработал, картина в дальнейшем улучшении не нуждается.

  Выхожу на улицу. Предстоит еще одно дело - нужно закончить процесс подготовки к ритуалу, если уж начал. Мне остался всего один ингредиент - локон второй любящей меня наивной красавицы. Тут слово 'наивный' можно опустить, они все такие, включая Зорро. А вот со словом 'любящий' могут возникнуть проблемы. У меня, конечно, было много женщин, но что с ними случилось? Я могу ответить точно: половине я просто перестал звонить, а к другой половине забыл прийти на свидание. Любят ли они меня после этого? Ну, не знаю... что-то подсказывает мне, что если и любят, то как-то очень странно. Нет, здесь нужна свежая кровь.

  К счастью, вспоминаю о том, что у меня есть на примете одна крошка. Правда, мы с ней еще не встречались тет-а-тет, но может быть это и к лучшему. Я говорю о малышке из роддома, которую зовут... которую зовут... ее же должны звать как-то? Напрягаю память и вспоминаю ножки, попку, грудь... Это - главные достоинства любой женщины. К сожалению, имя к ним не относится. Но моя записная книжка, равно как и находчивость, со мной. Нахожу последнюю запись - Елизавета! Какое прекрасное запоминающееся имя! На всякий случай конспектирую его на руке. Все, я готов к свиданию.

  Набираю номер и скромно напоминаю о себе.

  - Андрей! - крошка задыхается, она мне, конечно же, рада. - Мы не можем с тобой потом поговорить? У нас тут на работе неприятности!

  'Неприятности' - мое любимое слово из уст красивой женщины. Оно означает, что есть шанс предстать во всем блеске спасителя и опоры (верный ход: сначала мужчина - опора для женщины, а потом женщина - ... ну, все поняли).

  Аккуратно расспрашиваю. Выясняются интересные вещи: главный врач свихнулся (это часто случается со свитой, когда Претендент умирает. Помните гранатометчика в магазине? То же самое), а сама Елизавета вся в работе, под руководством пьяницы начмеда помогает эвакуировать роддом. Н-да, здесь моя отважная помощь не нужна.