— Мне было бы куда спокойнее, знай я, что он под присмотром благоразумной жены. Он у меня без царя в голове.

С проникновенным видом влюбленной дуры я кивала.

Герман Грабер продолжил:

— А вы немного напоминаете мне мою покойную жену. Считайте, что это комплимент. Возможно, я изменю завещание таким образом, чтобы Левин мог вступить в права наследства только в том случае, если женится на вас.

— Лучше не стоит, господин Грабер. Неужели вы думаете, что я хочу женить его на себе насильно?

Тут он рассмеялся.

— Чуть-чуть подтолкнуть человека к счастью никогда не повредит. Я вам ничего не обещаю, но я старый человек, и мне нравится немного поиграть в судьбу. Правда, мой адвокат считает, что я совсем спятил, ведь я чуть ли не каждую неделю меняю текст завещания, но что делать, если у меня столько идей. Когда мой внук расколошматил мой «мерседес», я на время вообще лишил его наследства, за исключением обязательной доли, положенной ему по закону.

Его слабая, в старческих крапинках, но все еще красивая рука ухватилась за мою почти с мольбой.

— Надеюсь, вы еще долго сможете играть с судьбой и вашим завещанием, — рискованно пошутила я. Но он ничуть не обиделся.

— Я вижу, мы понимаем друг друга. А как вам такой вариант: я сделаю наследником моего первого правнука? Тут уж Левин непременно на вас женится, причем опрометью!

Это был хитрый ход, к тому же отвечавший моим самым заветным желаниям, но я и тут застенчиво отнекивалась.

Левину я о нашем разговоре ничего не сказала как раз из-за правнука, неловко было. С другой стороны, желание умудренного опытом старца чуть-чуть повернуть судьбу в благосклонное для меня русло вовсе не казалось мне такой уж нелепицей.

Как со свойственной ей прямотой говорит моя подруга Дорит: «Если хоть чуток сомневаешься — в шею его!» Но меня-то сомнения мучили всю жизнь! Стараясь опекать, холить и лелеять своих мужчин, я невольно попадала к ним в кабалу. Я не могла жить без их благодарности, ответной нежности, чувства, что я им нужна. И все равно — пусть Дорит не думает, что мне всю дорогу попадались одни только непутевые мужики!

Я сидела у нее на кухне и рассказывала о Левине, о том, как прилежен он в учебе, как заботливо ухаживает за дедом, а главное, о том, как я счастлива. Дорит слушала молча, мыла салат, потом ополоснула сито и разделочную доску, после чего стала разгружать посудомоечную машину. Тут в комнату с ревом влетела ее младшенькая, и Дорит пришлось сесть, чтобы утешить дочурку. Глядя на эту трогательную картину — прильнувшее к матери дитя, нежные ручки, обхватившие материнскую шею, — я снова остро ощутила, чего мне в жизни недостает.

— Мужики — они все эгоисты, — заявила Дорит, — а мы им только потакаем, все подчиняться норовим. Ты же норовишь подчиняться еще до замужества, это вообще никуда. Он ведь за дедом потому только ухаживает, что на наследство рассчитывает, хоть ты об этом не рассказываешь, но у меня и свои источники есть, а с тобой он ласков, пока может получать от тебя все что душе угодно.

— Откуда ты знаешь про наследство? — изумилась я.

— Тоже мне великая тайна! Геро мой родом из Фирнхайма и все про них знает — и про старого скупердяя Грабера, и про фабрику его, которая была, да сплыла, и о неладах с единственным сыном, который вбил себе в голову, что органистом станет…

Муж Дорит и вправду все про всех знал, особенно сплетни и слухи про местных богачей.

— Интересненько, — сказала я, — а что еще Геро тебе рассказывал?

— Сам-то старик был большой ходок по дамской части и раз в неделю укатывал на такси в Висбаден, в тамошний бордель. Его жену это просто убивало. Теперь-то он о ней чуть не плачет, хотя сам же до срока ее в гроб вогнал.