Обстановка в доме поражала тяжеловесной безвкусицей. Замшелые плюшевые портьеры, дубовые резные шкафы, потемневшие от времени панели. Старик, похоже, был глубоко равнодушен ко всей этой рухляди, включая многочисленные серебряные шкатулки и фарфоровые статуэтки покойной жены.

Разумеется, ключ у Левина был с собой.

— Я в подвал, подпаять кое-что надо, — объяснил он Марго, направляясь вниз, где у Германа Грабера была оборудована хоть и допотопная, но солидно оснащенная мастерская. Марго с любопытством уставилась на авторадио, зажатое у Левина под мышкой.

Пока я вместе с Марго составляла на кухне для деда диетическое меню на завтра, Левин успел незаметно притащить из машины портативную ручную дрель и прошмыгнуть с ней вверх по лестнице. Он знал, что вставная челюсть деда хранится в ванной комнате в обыкновенной чашке; по субботам, в свой банный день, Герман Грабер заливал ее дезинфицирующим раствором, а в обычные дни оставлял просто так.

Миниатюрным сверлом Левин просверлил в двух пластмассовых зубах два отверстия, заложив в каждое по таблетке. После чего слегка замазал отверстия тонким слоем, поставив скорее символические временные пломбы, способные быстро раствориться под воздействием слюны.

Проделав все это, Левин положил челюсть обратно в чашку, а дрель и авторадио отнес назад в машину. Когда он вернулся к нам на кухню, на лице его читалось неподдельное облегчение.

— Ну вот, радио в порядке, — объявил он, а затем обратился к Марго: — О Дитере ничего не слышно?

— Не-а.

— Значит, может объявиться в любой момент?

— Ага, и тогда общий привет.

Сказав ей, что хотим еще успеть в кино, мы уехали.

В Хайдельберге, желая попасться на глаза кому-то из прохожих — что удалось нам без всякого труда, — мы прошвырнулись по главной улице, выпили на Театральной площади по чашечке кофе и с некоторым опозданием, которое не осталось незамеченным в зрительном зале, явились на вечерний сеанс.

А после фильма, о котором я вообще ничего не могу вспомнить, Левин вдруг сообщил мне, что наш визит на виллу отнюдь не был репетицией.

Прямо посреди улицы я чуть не взвыла от ужаса.

Этой ночью, лежа друг подле друга, мы не могли уснуть — каждый ворочался и мешал другому. Вдруг я встала и начала одеваться.

— Поднимайся, Левин, поедем обратно, еще не поздно все исправить! — скомандовала я.

Даже не пойму, что в итоге помешало мне осуществить задуманное — то ли его нежности, то ли моя усталость?

В восемь утра начиналась моя смена в аптеке. Левин обещал мне позвонить, как только получит какое-нибудь известие из Фирнхайма. Сам он поднялся позже обычного, поиграл в саду с котом и сходил к почтовому ящику за газетой, не забыв вежливо поздороваться с соседями.

— Уж не собрались ли вы заболеть, Элла? — сказала мне шефиня. — На вас прямо лица нет.

Пришлось сказать ей, что у меня как раз начинаются критические дни и я, мол, от этого всегда просто труп. При последних словах я вдруг поперхнулась, побледнела и стала хватать ртом воздух не хуже астматика.

Шефиня недовольно покачала головой.

— Отправляйтесь-ка лучше домой, милочка, — посоветовала она. — Больной аптекарь способен только покупателей отпугивать.

— Да со мной правда ничего особенного, — уверяла я ее. — Если не возражаете, я просто прилягу минут на десять в задней комнате.

Это время я потратила на то, чтобы как следует подкраситься. На часах было уже около одиннадцати. Может, после стольких лет хранения яд и вправду утратил силу? Как я этого желала!

Не успела я, с косметическим румянцем на щеках, снова встать за прилавок, как зазвонил телефон.