Моска открыл глаза и взглянул на него.

– Не слишком-то приятная работа – возить каждый день женщин, которые кричат и стонут. – И почувствовал отвращение к обоим только за то, что те видели несчастную, беспомощную Геллу и что на какое-то время она стала добычей их рук.

Водитель ответил:

– Нет, очень даже здорово возить людей, которые издают какие-то стоны. На фронте я работал в похоронной команде. Мы ездили на грузовике по полю и собирали убитых. Зимой трупы совсем были закоченевшие, так что приходилось складывать их, как поленья, ровными штабелями.

Иногда удавалось чуть согнуть им руки и зацеплять за согнутые руки соседей, чтобы они не рассыпались, когда штабель получался слишком высоким.

Другой шофер встал со скамейки и скрылся в дверях.

– Он уже наслышался этих рассказов, – пояснил немец. – Он служил в люфтваффе, летал на бомбовозах. Ему кошмары снились неделями. Да, так вот я и говорю… Летом было просто ужасно.

Ужасно! До войны я упаковывал фрукты, в ящики – может, поэтому-то меня и направили в похоронную команду. Я складывал в ящики апельсины, импорт там всякий, и часто попадались гнилые, поэтому приходилось их перебирать и заново упаковывать. Гнилые я бросал в мусорный ящик и уносил домой. Так вот летом то же самое происходило с мертвецами. Они были полусгнившие, осклизлые, и их приходилось класть друг на друга.

Получался такой высоченный кузов гнилья. Так что нынешняя работа – просто прелесть. А там, летом ли, зимой ли, мы работали молча – ничего интересного, сами понимаете. – И он широко ухмыльнулся.

Моска подумал: ну и сукин же ты сын! Этот парень ему почему-то понравился, хотя он и почувствовал, что тот изо всех сил старается к нему подлизаться.

– А я люблю поболтать, – продолжал немец, – так что мне моя работа на фронте не нравилась. Не то что здесь – тут одно удовольствие.

Сиди рядом с женщиной – она в крик, а я ей: кричи, кричи, все равно никто не услышит. Когда они плачут, как ваша жена, я говорю: плачь, плачь, легче станет. У кого есть дети, те должны привыкнуть к слезам. Это моя шуточка. Я никогда не повторяюсь. Я всегда им рассказываю что-нибудь новенькое и никогда ничего не выдумываю Так, говорю с ними, только лишь бы им не было одиноко. Словно я ихний муж.

Моска прикрыл глаза:

– Почему плакала моя жена?

– Слушай, это же чертовски больно! – Немец постарался изобразить укоризну, но ему удалось только состроить добродушную гримасу, словно сама фактура его лица не позволяла ему принять иное выражение. – Она плакала от боли, но это ничего: ты бы видел, какая она была счастливая.

И я тогда подумал: вот счастливчик ее муж. Я ей этого не сказал, я просто не мог ничего тогда сказать. Я вытер ей лицо влажным полотенцем – она из-за схваток сильно вспотела и здорово наплакалась. Но, когда она выходила из моей «санитарки», она мне улыбнулась. Да нет, с ней все было в ажуре, мне и не понадобилось ей что-то там рассказывать.

Сзади раздался стук в оконное стекло, шофер обернулся, медсестра подавала ему знаки, приглашая зайти. Немец ушел, и через несколько минут оба водителя вышли на улицу. Немец пожал Моске руку:

– Ну, всего! Не забудь про наши сигареты, когда приедешь сюда снова.

Они забрались в санитарную машину и медленно поехали к главным воротам.

Моска снова закрыл глаза, откинулся назад и под согревающими лучами июньского солнышка задремал. Когда он проснулся, ему показалось, что он спал довольно долго, даже со сновидениями. За спиной опять стучали по стеклу. Он обернулся и увидел, что его зовет сестра.

Она сказала ему, на какой этаж и в какую палату идти, и он пулей взлетел на третий.