Впрочем, до новых позиций, где мы могли бы вплотную схватиться с противником, дойти так и не удалось. Нас перебросили на подкрепление колонне, которая находилась в пяти днях пути. Мы долго брели по серой пустоши, заваленной поблескивающими «стекляшками» и кремнем, лишенной всякой растительности и жизни.

Только теперь стало до меня доходить, что мое впечатление о войне, видимо, будет заключаться в бесконечных и бесцельных передислокациях.

Я вел аккуратный счет месяцам и годам. Трехтысячная годовщина войны была не за горами, и я воспринимал ее как смутную угрозу. Мы переходили с места на место; заночуем в поле – и опять марш-бросок. Нас размещали в деревянных избах без отопления, там шмыгали крысы, а крыши текли от неустанных дождей. Потом снимали с места и отправляли на переподготовку. Обязательно появлялись какие-то новые типы оружия, которые необходимо было изучить. Мы беспрестанно куда-то перемещались, разбивали стоянку, занимали позиции, рыли окопы; двигались с юга на север и с запада на восток. Нас сажали на поезда, снимали с них, перевозили на самолетах, бывало, без еды и питья – и чаще всего без предупреждения и объяснений причин.

Как-то раз мы сидели в окопах, и над нами с ревом пронеслись истребители, целая эскадрилья. Мы закричали, замахали руками, хотя понимали, что нас не услышат. В другой раз пролетали уже другие самолеты, и нам приказано было залечь в укрытие. Град снарядов на нас не сыпался, но мы все время были настороже. Случалось, мы выходили на побережье, и тогда, в зависимости от времени года, я то поджаривался на солнце, то шел по пояс в грязи. Нас заедали летучие насекомые и заливало талыми водами. Я страдал от ожогов, ушибов, язв, обморожений, запоров, кровавых мозолей и постоянного унижения. Бывало, нас поднимали в полной боеготовности с заряженными гранатометами и заставляли ждать атаки.

Но нам так и не довелось ни разу выстрелить.

Такова была эта война. Война, которой не было конца.

Однажды, при очередной передислокации, а может быть, на обучении, или пока я долбил ломом мерзлую землю – не знаю, когда и как, – я потерял свой блокнот с названиями островов. Поначалу потеря показалась мне настоящей катастрофой, худшим событием за все время службы в армии. Чуть позже я понял, что память моя по-прежнему бережно хранит все названия и при желании я в состоянии прочесть наизусть драгоценный речитатив, а подключив воображение, даже нанести контуры на мысленную карту.

Погоревав поначалу, я пришел к выводу, что утрата карты, а за ней и блокнота на самом деле изменили ситуацию к лучшему. Теперь я свободен. Настоящее бессмысленно, прошлое забыто, а будущее – острова. Они всегда оставались в моем сознании, бесконечно изменяясь и подстраиваясь под мои ожидания.

И чем больше испытаний выпадало мне на южном материке, тем больше я зависел от навязчивых образов прекрасного тропического Архипелага.

Но пока я принадлежал армии, и нужно было соответствовать ее бесконечным требованиям. Еще дальше на юг раскинулись горы, покрытые льдом. Столетия назад там окопался враг. За долгие годы никому и ни разу не удавалось пробить брешь в его обороне. Здравый смысл подсказывал, что и сейчас это не получится, даже если при штурме поляжет сто тысяч – да хоть миллион – наших солдат. Очень скоро стало известно, что моя рота не только попадет в первую волну атаки, но и окажется в самом центре боя.

Таковы были предвестники приближающегося четвертого тысячелетия.

На месте битвы уже находились и готовились к атаке многие наши дивизии. Мы вскоре должны были отправиться туда же для усиления.

Как и следовало ожидать, два дня спустя, в глубокую ночь, нас рассадили по грузовикам и повезли на юг, в мерзлые горы. Мы заняли позиции, окопались в вечной мерзлоте, замаскировали окопы и настроили гранатометы.