– Это стоит пятьдесят, – промолвила одна.

– Идет, – согласился я.

Она открыла рот, и меня неприятно поразили ее зубы. Они торчали острыми безобразными клыками, придавая ей зловещий вид. Пухленькая, с длинными сальными волосами. Я перевел взгляд на вторую, низенькую шатенку.

– Я беру тебя, – сказал я.

– Цена прежняя, – сообщила первая.

– Согласен.

Женщина с кривыми зубами поцеловала подругу в обе щеки и зашаркала назад. Я последовал за шлюхой в направлении порта.

– Как тебя зовут?

– Это важно? – впервые подала она голос.

– Нет. Ты знала Сленью?

– Конечно. Она была моей сестрой.

– В смысле?

– Она была шлюхой. Все шлюхи – сестры.

Миновав порт, мы свернули на крутую боковую улочку. Никакой колесный транспорт здесь не проехал бы – из за слишком острого угла в склоне вырезали ступени. Воняло собачьими экскрементами. Молодая женщина медленно поднималась, останавливаясь на каждой ступени и тяжело дыша. Я предложил ей помощь, но она выдернула руку из моей ладони. Ее поведение было продиктовано не враждой, а гордостью – спустя пару мгновений она искоса мне улыбнулась.

Когда мы остановились перед некрашеной дверью высокого дома, женщина промолвила:

– Меня зовут Эльва.

Затем открыла дверь и вошла.

Я собирался последовать за ней, однако мой взгляд привлек номер, грубо намалеванный на голых досках: 14. Из за болезни у меня сформировались стойкие цветовые ассоциации с цифрами. Четырнадцать я представлял в бледно голубой гамме, а тут цвет был желтовато белым. Как ни странно, меня это расстроило. Пока я разглядывал цифру, она еще несколько раз поменяла цвет: от белого к голубому и обратно к белому. Испугавшись, как бы мне не стало хуже, я шагнул вслед за Эльвой и закрыл за собой дверь, как будто исчезновение цифры могло остановить приступ.

Стоило женщине щелкнуть выключателем, как в голове у меня прояснилось, а приступ отступил. Я избавился от навязчивого образа, хотя часть его по прежнему оставалась во мне. Вслед за Эльвой я начал подниматься по лестнице. Прежде чем сделать следующий шаг, она останавливалась на каждой ступени, а я вспоминал те багряные волны возбуждения, которые, не ведая о том, разжигала во мне Сленья, пока я валялся на больничной койке. Я даже успел пожалеть, что приступ закончился, не успев начаться, словно моя синестезия могла добавить дополнительное измерение простому акту любви.

Мы вошли в спаленку на самом верху лестницы. Комната выглядела чистой и пахла мебельной полировкой. Беленые стены освещала голая лампочка под потолком.

– Сначала деньги, – промолвила Эльва, заглянув мне в лицо, и я впервые увидел ее зубы. Как и у ее черноволосой подруги, рот Эльвы ощетинился острыми клыками. Я отпрянул. И с чего я вообразил, что она способна на что то большее, чем ее подруги? Должно быть, от нее не ускользнула моя реакция, потому что Эльва вскинула голову и обнажила десны в дежурной, нерадостной улыбке. Состояние ее рта объяснялось не запущенностью или болезнью. Ее зубы – верхние и нижние – были аккуратно спилены до треугольников с острыми вершинами.

– Это сделали файандленцы, – сказала она.

– С тобой? С твоими сестрами?

– Со всеми шлюхами.

– И со Сленьей?

– Нет, ее они убили.

Я не знал, что сказать, поэтому полез в задний карман брюк, где лежал бумажник, набитый крупными купюрами, которые я получил в госпитале.

– У меня только сотня, – сказал я, протягивая ей банкноту, а остальные засунул обратно в портмоне.