30. Характерная для наших дней притягательность наркотиков и разных философий — таких как дзэн-буддизм, — помогающих обнаружить девственную красоту в знакомых объектах, объясняется нашим протестом против того давления, которое оказывает на нас современное общество. У объективной красоты есть свое назначение, и в этих рамках она нужна и важна; но иногда нам хочется поменьше всяких имен и названий, поменьше ярлыков, поменьше анализа и исторических привязок — словом, поменьше «культуры». Нам хочется, чтобы сейчас, в эту самую минуту, ничто не стояло между объектом/опытом и разумом и чувствами. Нам нужна вещь в себе.

31. Подгоняемые этим желанием и вынужденные вечно искать дотоле неизведанное, мы ставим себя в ситуацию Мидаса. Все, к чему он прикасался, обращалось в золото — и с этого мгновения становилось для него совершенно бесполезным. Мы жаждем девственной красоты, но стоит нам вкусить ее, она обращается в золото… или скуку. И нам приходится искать снова. Удовлетворить желание значит сотворить новое желание.

32. Но есть, конечно, и еще один элемент в нашем стремлении к девственному опыту красоты. Не нужно большой наблюдательности, чтобы заметить: здесь действует тот же неумолимый закон, что и в случае с голодом, — «злое», или очевидно враждебное, состояние необходимо нам, чтобы насладиться состоянием «добрым», или благожелательным.

33. Голод и аппетит означают ровно одно и то же. У вас есть аппетит? Да, я голоден. Вы голодны? Да, у меня разыгрался аппетит.

34. То же справедливо и для всех остальных главных напряженностей. Удовольствие вдвойне удовольствие, если наступает вслед за периодом боли. Безопасность — если следует за опасностью. Добро — за злом. Нельзя отрицать того, что мы не всегда активно стремимся к «плохим» противополюсам и наш откат от «хороших» полюсов вызван скорее апатией, нежели активным действием: не так уж часто мы действительно причиняем себе боль, бессмысленно рискуем жизнью или идем на преступление. Но как-бы там ни было, нам не обойтись без попеременной смены этих противоположных состояний, и мы сами способствуем такому ходу вещей тем больше, чем больше мы чувствуем себя обделенными (в силу пороков общества и образования, в силу неоправданного неравенства, царящего в нашем мире) необходимым нам девственным опытом.

35. Вполне естественно, что на нашем нынешнем плачевном этапе цивилизации (так далеко ушли, так мало чему научились!) многие рассматривают девственный опыт как самый существенный компонент жизни, неважно где его обретать — среди социально «хороших» или «плохих» полюсов. Оправдание найдется и для преступления (как это прекрасно продемонстрировал Жан Жене), и для уголовно ненаказуемого зла (эпидемия супружеской неверности, жестокость неписаных законов коммерции и так далее), и для игры с опасностью (рискованные увлечения и профессии, вроде альпинизма и автогонок).

36. Даже тот, кто пытается обрести удовольствие на «хороших» полюсах, точно так же нуждается в «плохих» полюсах, хотя бы сам и не стремился получить там личный опыт.

37. В результате всего сказанного может сложиться впечатление, будто этот попеременно действующий механизм так глубоко внедрился в самое наше существо — и в самое существо нашего общества, — что мы не в силах ему противостоять. Но это равносильно утверждению, что разум и наука бессильны против принципа удовольствия и нашего болезненного пристрастия к девственному опыту; что мы вообще не способны контролировать то сокрушительное воздействие, которое эти напряженности заставляют в настоящее время испытывать каждого из нас в отдельности и каждое наше общество в целом.