Мать однажды сказала, а она запомнила: жизнь кажется бесконечной, пока живы родители. После смерти матери она на самом деле почувствовала, что у нее есть свой срок. А если так, разве можно позволить твоему времени бесполезно уйти, как оно ушло у малоизвестных ей собственных предков? Она тоже покинет этот мир ни с чем? Только с ощущением вкуса другой жизни на губах? Жизни, с которой сняла пробу, не более того?

Яркие губы дергались и кривились. Ей надо спешить жить — за других Решетниковых или как там их еще. Дать себе то, чего недополучила от них. Отцовский род, как и сам отец, ей неизвестны. В детстве Лилька приставала к матери, спрашивала, кто он, где, когда приедет. Мать отвечала коротко: его нет. Потом, когда они с Евгенией затеяли игру в Еву и Лилит, она насмешливо спрашивала себя: может, меня действительно слепили из глины?

Так куда, черт бы их побрал, все эти предки потратили свое время, если она в этом мире оказалась ни с чем? Что делали бабушки, прабабушки, дедушки, прадедушки? Лежали на печи? Пили водку? Работали на чужого дядю? А она работает на кого? Да на чужую тетю.

Лилька сказала себе это в запале и вздрогнула. Чужую? Да, чужую, повторила она и вздернула подбородок. Но эта тетя рядом всю жизнь — что-то засело внутри и мешало задушить благодарность к Карцевым.

Лилька выдернула бумажную салфетку из пластмассовой китайской салфетницы в виде разрезанного пополам зеленого яблока, вытерла губы. Глядя на красный отпечаток на белой бумаге, подумала — надо разрезать салфетки на четыре части. Так делала мать, чтобы надолго хватило.

Она усмехнулась, смяла салфетку, долго давила ее в кулаке. Ну конечно, из нее лезет родовое, никуда не денешься: каждую салфетку — на четыре части. Экономно-то как!

А туда же — пробовала устроить у себя парад на кухне, как у Карцевых. Но разве не смешно — сесть за колченогий стол между серым от возраста холодильником и газовой плитой с углами, обкусанными жизнью до черного металла, и изображать собой светскую даму? Крахмальная салфетка в кольце чего стоит — подите-ка, посмотрите на Лилию Решетникову за ужином. Художник, где ты и твоя романтическая кисть?

Лилька медленно разжала руку. Убитый комочек бумаги не шелохнулся.

Ху-дож-ник? — тремя короткими слогами, как мазками колонковой кисти, которой рисуют профессионалы, слово впечаталось в мозги. Губы медленно разъезжались, глаза от улыбки становились узкими. А что… А если… — билось сердце. Да неужели ее мысленно произнесенные слова попали Богу в уши? Вот он, ответ на ее мольбы о переменах!

Лилька швырнула на стол то, что было салфеткой, вскочила с табуретки и кинулась к телефону. Где лохматая защитница мастерской? Да в той самой мастерской сидит безвылазно, где еще?

Лилька быстро набрала номер и без всякого вступления сказала:

— Вы хотели дом в деревне. Он есть, он ваш. Приезжайте! Пишите адрес.

Она положила трубку и расхохоталась. Надо же, совсем нетрудно говорить так, как художница. Мазками. Сработало — человек ведется на все знакомое, а не только на запах. Потому что знакомое не пугает.

Интересно, думала Лилька, оглядывая кухню, стол, плиту, окно с пестрой шторой, которую после смерти матери она ни разу не стирала. Что должна увидеть женщина, чтобы захотеть купить этот дом?

Лилька медленно отодвигала штору, понемногу впуская в кухню пейзаж. Ох, конечно… Вишневый сад, который Карцевы считают своим, но на самом деле это сад фермы, не упустила возможности отметить она, въезжал и заполнял собой все. А что — все? Поле зрения, и больше ничего. Но разве нам надо что-то еще? Мы видим только то, что видим. Сад отцветал, но белого пока еще больше, чем зеленого.