— Ты требуешь?.. Добро, быть по-твоему.

— Первосвященник арконский имеет своих телохранителей: триста отборных витязей готовы всегда исполнять его приказания.

— И этих рабов жреца именуют витязями?

— Об имени спорить нечего — назови их как хочешь, только я хочу и должен иметь также своих воинов.

— Так и быть, согласен и на это. Ну, теперь ты доволен?

— Первосвященник арконский, — продолжал жрец, не отвечая на вопрос незнакомца, — налагает подати на граждан и на гостей иноземных, дабы умножить сокровища храма.

— И собственное свое богатство?

— Так что ж — разве достояние верховного жреца не есть достояние самих богов? Власть эта должна принадлежать и мне.

— Бедные киевляне!.. Но, делать нечего: лучше уступить половину, чем потерять все. Надеюсь, теперь кончено?

— Не совсем. Первосвященник арконский заключает мир с соседними народами и объявляет им войну.

— Как, — вскричал незнакомец, — и ты смеешь требовать?..

— Я ничего не требую, — отвечал хладнокровно жрец, — это дело полюбовное: хочешь соглашайся, хочешь нет.

— Но, подумай сам, если и эту власть предоставить тебе, что ж будет делать великий князь?

— В час битвы — сражаться с врагами отечества, а в мирное время — пировать с друзьями в княжеских чертогах.

— И жить под рукою своего верховного жреца! Нет, Богомил: управлять войском и народом может только великий князь; он наделит тебя богатыми поместьями; ты будешь первым в его Думе… Доволен ли ты?

Богомил покачал головою.

— Ну, пусть так, — продолжал незнакомец, — без твоего совета он не приступит к миру и не объявит войны. Чего еще тебе?

— Добро, добро, — сказал с улыбкою Богомил, — я человек уступчивый: так и быть, согласен и на это.

— Итак, теперь все кончено?

— Почти. Первосвященик арконский…

— Богомил! — вскричал незнакомец, вскочив с своего места. — Ты истощил мое терпение! Ни слова более! — прибавил он, заметив, что жрец хочет говорить. — И если уж пошло на то, так знай, что, несмотря на мою ненависть к Владимиру, я лучше соглашусь видеть его владыкою Киева, чем коварного жреца, который издевается и над людьми, и над бессмертными богами.

— Полно, не сердись! — прервал Богомил. — Ну так и быть — я более ничего не требую.

— Дивлюсь твоей умеренности! Теперь, надеюсь, ты перестанешь хитрить со мною и объявишь мне имя того из витязей княжеских…

— Эх, молодец, молодец! И рад бы радостию, но я уж говорил тебе, что и сам еще доподлинно не знаю…

Глаза незнакомца засверкали; он поднес правую руку к своему поясу, и почти в ту же самую минуту лицо его приняло снова свой мрачный, но спокойный вид. Сложив крест-накрест руки, он устремил проницательный взгляд на жреца, а сказал после минутного молчания:

— Ты не знаешь?.. Нет, Богомил, ты не знаешь только, на что тебе решиться: предать ли меня Владимиру или быть моим сообщником. Слушай: я даю тебе еще десять дней на размышление, но если и тогда…

— Да могу ли я поручиться, — прервал жрец, — что в десять дней узнаю эту тайну, могу ли…

— Ты можешь желать, Богомил, перехитрить меня, — прервал с насмешливою улыбкою незнакомец, — но не должен и не можешь надеяться успеть в этом. Вот, чай, ты и теперь думаешь, что тебе удалось обмануть меня, не правда ли? Мы здесь только двое и твой задушевный друг Лютобор не сидит за этой перегородкою?.