Казалось, один Дулеб не слышал и не видел ничего: он не подымал головы, глаза его ни разу не встретились с глазами незнакомца; но легкий румянец играл на бледных щеках его, грудь волновалась, а из полуоткрытых уст вырывался какой-то невнятный ропот.

— Дедушка, а дедушка! — промолвил наконец один молодой парень, дернув за рукав седого рыбака. — Что это он говорит?

— Что он говорит? — повторил старик, как будто бы пробудясь от сна. — Ух, батюшки, что это? Как этот кудесник нас обморочил! Не слушайте, ребята, этого зловещего ворона! Ах ты печенег проклятый! Да как у тебя язык повернулся говорить такие речи о нашем батюшке? Иль ты думаешь, что для твоей буйной головы и плахи во всем Киеве не найдется?

— Как не найтись! — отвечал спокойно незнакомец. — Протяни лишь только шею, а за этим у вашего батюшки, великого князя, дело не станет. Да о чем ты, старинушка, так развопился? Ведь я стал бы это говорить не вам, а вашим отцам и дедам. С людьми и говорят по-людски, а с баранами что за речи: стриги их, да дери с них шкуру — на то родились.

— Что ж ты, в самом деле! — вскричал один из рыбаков. — Уж ты, брат, никак, и нас стал поругивать.

— Убирайся-ка, покуда цел, — сказал старик. — А не то мы тебе руки назад, да отведем к городскому вирнику, так у него запоешь другим голосом. Экий разбойник, в самом деле, — видишь с чем подъехал!

— Порочить нашего государя! — вскричал один рыбак.

— Говорить такие речи о нашем отце, Владимире Святославиче, — подхватил другой.

— Глупое стадо! — пробормотал незнакомец, принимаясь за весло.

— Постой, молодец! — вскричал Дулеб, вскочив поспешно с своего места. — Возьми меня с собою.

— Что ты, что ты, дитятко, — прервал старый рыбак, — в уме ли ты?

— Он довезет меня до Подола, — продолжил Дулеб, подходя к пристани.

— Изволь, молодец, довезу, куда хочешь; хоть до села Предиславина!

— Вспомни, Дулеб, — сказал тихим, но строгим голосом седой рыбак, — тому ли тебя учили? То ли ты обещал, когда был вместе со мною… не в Перуновом капище, не там, где льется кровь богопротивных жертв…

— Ах, старик, — вскричал Дулеб, — что ты мне напомнил!

Он остановился и закрыл руками глаза свои.

— Ну что ж ты? — сказал незнакомец. — Садись, что ль!

— Нет! — прошептал тихим голосом Дулеб. — Он велел любить и злодеев своих; он дает, он и отнимает, — да будет его святая воля! Ступай! Я не еду с тобою.

Незнакомец взглянул с удивлением на Дулеба, опустил весло, и легкий челн его запорхал по синим волнам Днепра.

— О ком это он говорит? — спросил один из рыбаков, глядя на Дулеба, который сел на прежнее место.

— Вестимо о ком, — отвечал другой рыбак, — о нашем великом князе! Кто ж, кроме его, и дает, и отнимает? Ведь он один в нас волен.

— А злодеев-то своих любить он также приказывает?

— Как же! Разве нам не велено жить в любви и совести с варягами, а что они — други, что ль, наши?

— А что, парень, — прервал детина с рыжею бородою, — ведь этот долговязый себе на уме! И впрямь житье-то наше незавидное. Эх, кабы воля, да воля! Что бы нам хоть одного проклятого метальника покупать в Днепре?

— А там добрались бы и до всех, — прервал старик, — и злых и добрых — топи всех сряду.