Я никогда еще не слышал, чтобы отец просил меня об одолжении, просто умолял. Казалось, передо мной вовсе не знакомый человек. Что ж, тем легче будет от него уехать. Не легко. Но гораздо легче. Я был сыном своего отца, я знал, как поворачиваться к людям спиной. Тут вдруг я увидел, как из полузакрытого глаза медленно выползла слеза.

— Прости, папа. Но я должен ехать. И я вернусь, обязательно, и, может, тогда мы с тобой действительно...

— Ты обезумел, Бенджамин. Ты в одном шаге от полного безумия и не желаешь этого понимать. Ты никогда не вернешься, Бен. — Он нервно сглотнул и отвернулся. — Ты не вернешься, — уже шепотом повторил он.

Слезы катились по серым щекам. Кого он оплакивает? Себя или Вэл? Возможно даже, отбившуюся от стада овцу, своего сына. Нет, последнее просто невозможно. Я почувствовал, что на сегодня сантиментов с меня хватит.

Я проспал шестнадцать часов кряду, просыпался только два раза, от настойчивых призывов к намазу, слышных в любом уголке города, а потом снова проваливался в сон. Окончательно проснувшись, позвонил в канцелярию Ордена, но оказалось, что это телефон католической школы. Меня соединили с сестрой Лорейн, игуменьей, которая тут же сказала, что виделась с сестрой Валентиной во время ее приезда в Александрию. Мало того, несколько дней моя сестра прожила в гостевом домике Ордена. По-английски сестра Лорейн говорила бегло, но с французским акцентом, и сказала, что будет рада меня видеть.

На выходе из отеля я поймал такси, и уже через пятнадцать минут входил в ее кабинет. В окнах открывался вид на большую игровую площадку, где бегали дети в униформе, их крики и смех взмывали в небо и служили веселым аккомпанементом, сопровождавшим ее рабочий день. По краям площадки росли пальмы.

Сестра Лорейн оказалась маленькой и хрупкой темноволосой женщиной лет пятидесяти, с огромными выразительными глазами и клювообразным, типично французским носом. На ней был синий костюм с коротким квадратных очертаний жакетом, типа тех, что ввела в моду великая Шанель, под жакетом — кремовая блузка с бантиком у шеи. В коридоре я заметил нескольких монахинь в традиционном одеянии. Однако их начальница, судя по всему, была администратором современного толка. И подобно всем француженкам, которых я знал, была наделена шармом, несмотря на всю свою некрасивость. Она была привлекательна в целом, а в детали вдаваться просто не стоило.

Не успел я закончить, как она закивала темноволосой головкой.

— Да, да, я понимаю. Я бы с радостью поведала вам все, что было у нее на уме, но, увы, знать этого не может никто, вы согласны? Но я восхищалась вашей сестрой, той огромной работой, которую она проводила. Я очень ей симпатизировала. И когда мы встретились, ваша дорогая сестра была целиком поглощена ею. И показалась мне взвинченной и усталой... и еще она словно все время оглядывалась через плечо. Вела себя настороженно, так, кажется, говорят? Ну, вы меня понимаете.

— Хотите сказать, она чего-то боялась?

— Qui, и это был весьма специфический страх. Боялась чего-то или кого-то... Но поймите, это всего лишь мои наблюдения. Ваша сестра ни словом не обмолвилась об этом страхе. А я заметила, что она все время оборачивается. Точно хочет проверить, не следит ли за ней кто. И мне было страшно любопытно, понимаете?

— А чего она от вас хотела? Только места, где можно остановиться?

— О, нет, не только. Она приехала сюда искать человека по имени Клаус Рихтер. А вот зачем он ей, мне не сказала, только упомянула, что проводит какие-то исследования.