— Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь.

— Слушай, если пришла сюда снова ругаться и спорить, знай, я не тот...

— Ты сказал, что любишь меня! И теперь я хочу, чтобы ты...

— Да, сказал. Хочешь знать, не выжил ли я из ума? Знаешь, я задаю себе тот же вопрос. Стоит ли того дело? Есть ли смысл снова приносить себя в жертву Церкви? Кому нужна эта вера во всякую ерунду?

— Мудрые люди никому не нужны, Бен.

— Не думаю, что я нужен тебе или кому-то еще на этом свете.

— Мне необходимо знать. Правду ли ты говорил, когда сказал, что любишь меня?

— А кто-нибудь прежде говорил тебе это? Мужчина, я имею в виду?

— Да. Но одно дело влюбленность в семнадцать лет, и совсем другое, когда это любовь. Что ты имел в виду под этим словом?

— Ну, начать с того, что мне уже далеко не семнадцать. Любовь, сестра. Имел в виду просто любовь. Прости, не хотел осложнять тебе жизнь, но я... я действительно люблю тебя. Только, ради бога, не спрашивай, почему или за что. Я не знаю... Любовь, она просто приходит и все. Может, это лишний раз доказывает мое безумие. Может, служит доказательством, что я могу полюбить, когда уже потерял всякую надежду. Чего вообще ты от меня хочешь? Ночь на дворе.

— Не надо больше вопросов. Я должна подумать. Мне нужно время. Дай знать, если вдруг передумаешь.

Она ушла прежде, чем я успел шевельнуться. Так и стоял посреди комнаты в пижаме и смотрел на дверь, за которой она скрылась.

Во что это я впутываюсь?

Нет, это просто невероятно.

Монахиня...

Дрискил

Сама вилла поддерживалась в безупречном порядке, штат постоянной прислуги составлял человек тридцать, не меньше. Теперь она была домом кардинала Манфреди Инделикато, который в глазах наиболее осведомленной римской элиты имел очень хорошие шансы стать преемником Папы.

Все было устроено с огромным вкусом и размахом. Мерцание свечей озаряло розоватый мрамор, камерный оркестр играл Вивальди, старинные гобелены отсвечивали золотыми нитями, из открытых дверей лился аромат сосен, представители духовенства при полных регалиях, женщины в элегантных нарядах «от кутюр» демонстрировали акры сливочно-белой плоти. Рядом с ними — седовласые мужи, которые могли позволить себе таких женщин, кинозвезды, члены Кабинета министров, шум голосов смешивался со звуками музыки. Сам воздух был пронизан возбуждением и ожиданием, продиктованными осознанием того, что Папа умирает сейчас у себя в покоях, и в этом возбуждении даже ощущался некий оттенок сексуальности.

Мы с сестрой Элизабет и отцом Данном прибыли в заботливо посланном за нами Д'Амбрицци лимузине. Поднялись по высокой пологой лестнице и тут же слились с толпой. Элизабет окружили какие-то ее знакомые, к Данну беспрестанно подходили священники, а потому я остался в одиночестве. Шампанское лилось рекой, длинные столы были уставлены изысканными закусками, еду и напитки также разносили на подносах официанты в смокингах. Свечи и электрические лампочки разливали вокруг розоватое мерцание.

Вилла была не только местом грандиозных приемов, но и частным музеем. Стены высотой футов в сорок были увешаны гобеленами и живописными полотнами великих мастеров, цена каждого наверняка составляла просто астрономическую сумму. Коллекция собиралась членами семьи Инделикато на протяжении веков, и плоды их трудов были теперь налицо: Рафаэль, Караваджо, Рени, Рубенс, Ван Дейк, Мурильо, Рембрандт, Босх, Хальс и так далее. Все это собрание казалось каким-то нереальным, в доме были сосредоточены просто несметные богатства.

Я медленно переходил из одной галереи в другую, любовался полотнами, потягивал из бокала шампанское и временами даже забывал, зачем я здесь.

Никто из нас не знал, чего ожидать от этого приема.