— Что он ответил?

— Ответил, что конь совсем завшивел, надо почистить...

— Вот и почистил. — Вырлан усмехнулся горько, накинул на плечи шинель и вышел на улицу.

Рассвело, хотя день еще не вступил в свои нрава, серое ровное небо даже не окрасилось утренней розовиной, оно угрюмо расстилалось над землей, смыкалось с вею. Макушки сопок и старые, разъеденные временем и непогодой, расщепленные, расшелушенные скалы растворялись в пространстве. По тяжелому холодному воздуху, по стылости, которая исходила от земли, ощущалось — конец вселенной, сам краешек находится где-то совсем рядом, и это ввергало людей в какое-то странное гнетущее состояние, производило опустошение внутри — люди невольно приходили к мысли, что жизнь осталась позади, былое никогда не вернется, ничего, кроме смерти, не осталось.

Бывает, люди ломаются только от одного такого ощущения, бывает, что крепятся, крепятся, но потом тоже ломаются, как это произошло с урядником, во что Вырлан еще не хотел верить, а бывает, крепятся, держатся до конца и лишь тогда сгорают. Бот и выходит, что на войне народ погибает не только от пуль. И не на войне — тоже. Одно закономерно — происходит это в основном с фронтовиками.

Вырлан осмотрел следы, оставшиеся около сарая, где стояли лошади, осмотрел узкую тропку, ведущую к каменной седловине, — на тропке, присыпанной легким липким снеговым пухом, отпечаталось два следа, восемь кованых копыт, и Вырлану стало не по себе.

— Это что же, урядник Сазонов ушел не один, еще кого-то подговорил? Пока они валандались с полосатым разбойником, были заняты только этим, Сазонов воспользовался моментом и утек? Кто же ушел с Сазоновым?

Прапорщик бросился к дому. Там пересчитал казаков. Вроде бы — за вычетом урядника — все, и со списком число совпадает, — но тогда кто же ушел с урядником на второй лошади? Прапорщик снова пофамильно проверил список. За исключением Сазонова все были на месте.

Мда-а. Вырлан захлопнул полевую сумку и проговорил брезгливо:

— Слабак! Не выдержал.

Разгадка была проста: вторую лошадь Сазонов взял для хозяйственных нужд — пахать, боронить, сеять, возить сено, а если так, значит, он направился к себе домой, к красным... и постарается привезти домой свою семью... Только где она у него — в Маньчжурии, в Гродеково, под Владивостоком, в Никольске-Уссурийском?

Конечно, если бы у прапорщика была возможность отпустить Сазонова по-хорошему, он отпустил бы. Но права такого у Вырлана не было.

Об исчезновении человека — да еще с такого места, как добыча золота, — прапорщик обязан был немедленно сообщить в штаб к Семенову, в контрразведку, а каковы нравы у контрразведки, известно всем...

Единственное, что Вырлан мог сделать — и этого было вполне достаточно, чтобы спасти беглецу жизнь, — задержать сообщение: сославшись на то, что перевал, мол, закрыт, но если и контрразведка проведает об этом обмане, Вырлану несдобровать. Но на свой страх и риск он задержал отправку донесения.

Очередная депеша из Владивостока привела Семенова в приподнятое расположение духа. Штабс-капитан Писарев сообщал, что встречался со старшим Меркуловым, тот как главный среди приморских богатеев целиком поддерживает программу атамана, признает его верховодство. В беседе он называл Семенова не иначе как «милейший Григорий Михайлович» и дважды подчеркнул — сделал это специально: «Без генерал-лейтенанта Семенова возрождение России невозможно».

Атаман вызвал к себе Таскина, кинул ему послание.

— Прочитай. А потом поговорим. Может быть, ты после этого перестанешь быть Фомой неверующим.