Над головой у Буйвида пронеслась чайка — раскоряченная, с далеко отставленными лапами и вытянутой, будто у гуся, шеей — та самая, что сожрала гвоздь. Казак, угостивший чайку этим шкворнем, засмеялся:

— Не жри что попало! Впредь наука будет.

— Не будет, — мрачно проговорил Буйвид.

Он неожиданно почувствовал себя усталым. Устал он от владивостокской вони, от портовой духоты, от промозглого воздуха, что тянется с моря, от настороженных взглядов каппелевских солдат, которые, будто последние бандюги, норовят всадить в спину заточенный напильник, устал от китайской еды — жареного бамбука, вяленых червей и засахаренной саранчи... устал от самой жизни...

Только бы приплыл Семенов, приплыл бы и уселся в здании на берегу бухты Золотой Рог, которое он присмотрел для атамана. Тогда Буйвид будет считать, что все эти годы молотился с разными серо-буро-малиновыми нелюдями не напрасно, не напрасно лил кровь свою и кровь чужую, не напрасно замерзал, голодал, тонул на весенних лихих переправах, блуждал по тайге.

Он вгляделся в белесое пространство моря, надеясь изловить в нем маленькую серую точку — долгожданную шхуну, но ничего не обнаружил и дернул болезненно головой, будто его подсекли дробью. Надо было ждать.

Над головой, развернувшись по длинной дуге, снова пролетела, судорожно взмахивая крыльями, чайка с вытянутой шеей. Полковник вспомнил о своем мелком пророчестве, повторил прежним мрачным тоном:

— Не будет... Никакой науки для этой птицы уже никогда не будет.

Пальцами приподнял крышку деревянной кобуры, привычно потянул маузер за округлую тяжелую рукоять. Целился он недолго — набил глаз, стреляя по двуногим мишеням. Сухо клацнул курок. Выстрела не последовало. Буйвид вновь мрачно дернул головой — не ожидал такого, вновь взвел курок, нажал на спуск. Пуля точно всадилась в чайку — птица перевернулась раскоряченными лапами к небу, попыталась что-то проорать напоследок, но не сумела, плюхнулась в воду, дважды дернула серыми лапами и ушла в глубину.

Буйвид с мрачным видом засунул маузер обратно в кобуру — знай наших! — вновь вгляделся в бесцветно-серое пустое пространство моря — ничего...

Надо было ждать дальше. А ждать Буйвид не умел — мучительное это дело.

Именно в эти минуты с железнодорожной станции в Читу ушло телеграфное сообщение. На станции находились казаки Буйвида, в комнате телеграфиста сидел офицер — юный прапорщик с алыми, будто у барышни, щеками, — но ему, на несчастье, приспичило, и он побежал на двор, а телеграфист не замедлил этим воспользоваться. Он тут же отстучал ленту Никифорову, которого знал лично: «Власть Владивостоке ночью захватил семеновский полковник Буйвид. Обстановка в городе тревожная. Японцы начали покидать Приморье. Меня контролирует белогвардейский прапорщик. Ответ передайте шифром. Что делать?»

Ответа телеграфист не получил — за дверью затопал сапогами юный семеновский офицер.

А на пристани тем временем появились солдаты с винтовками, Буйвид оглянулся на них, определил безошибочно: каппелевцы! Поиграл железными желваками — вряд ли горстка солдат полезет на его казаков, но быть готовым надо ко всему. Вытянул из ножен шашку, с лязганьем вогнал ее обратно.

— Ваше благородие, каппелевцы! — запоздало предупредил кто-то за спиной. — Что будем делать?

Буйвид на возглас не обернулся — ответил, не поворачивая головы:

— Ждать!

Бремя шло, а шхуны с атаманом Семеновым все не было.

По набережной пронеслись несколько китайцев в синих застиранных куртках — зеленщики. Буйвид проводил их взглядом, мотнул головой, пальцем подозвал ординарца:

— Иван! Бинокль!

Спирин извлек бинокль из громоздкой коробки — бинокль был хороший, артиллерийский, Буйвид выменял его у одного французского майора на лошадь, — подал полковнику.