|
Те все поняли без слов и выдернули из ножен шашки. Дружинники все одновременно, буквально единым движением, затормозили, некоторые — с готовностью вытянутыми в беге руками — как намеревались схватить супостата, так и застыли, лица их сделались нерешительными... Как же брать супостата, ежели его охраняют желтолампасники с саблями наголо, но комендант вновь подогнал их резким вскриком: — Арестовать его! И дружинники пошли на казаков. Семенов выдернул из кобуры револьвер: — На за-ад! — Арестовать его! Через минуту дружинники уже бежали к темному, с сырым от мокрети верхом зданию станции, блажили испуганно, двое из них зажимали руками раны, оставшиеся после тычков казачьими шашками — дело дошло и до этого. Недалеко от себя Семенов увидел дежурного по станции — меланхоличного старичка в фуражке с красным верхом, махнул ему револьвером: — Отправляйте немедленно поезд! Старичок спокойно и деловито, будто и не было никаких стычек, щелкнул крышкой часов: — Рано еще! — Отправляйте немедленно поезд! — Семенов направил на старичка револьвер. Тот вздохнул: — Ладно, пусть начальство оторвет мне голову, но грех на душу я все-таки возьму! — Старичок дунул в свисток и поднял над головой разрешающий жезл. Паровоз дал гудок, вхолостую проскреб колесами по стали рельсов, выпустил длинный горячий клуб пара, снова проскреб колесами по рельсам — колеса провернулись беспрепятственно, будто были намазаны жиром — и в следующее мгновение сдернул состав с места. Семенов прыгнул в вагон, за ним последовали казаки. Вечером сибирский экспресс прибыл в Читу.
Обстановка в Чите была более спокойная, чем в Иркутске, и Семенов вздохнул освобожденно — здесь ему некого было бояться. На следующий после приезда день он собрал своих сторонников, угостил их чаем, колбасой, поставил монопольку, призвал: — Все на борьбу с Советами! Наметил есаул Семенов и новую географическую точку для своей дальнейшей дислокации: станция Даурия — место глухое, припограничное, хорошо защищенное, да и навозом там не пахнет. Для Читы запах навоза — родовой. Город стоит на песках, всякий, даже самый малый ветерок вышелушивает городские улицы насквозь, выдувает песок, обнажает корни деревьев, отчего сосны валятся на крыши домов, дожди тоже вымывают песок... И вот некая мозговитая голова придумала способ борьбы с потерями почвы — навоз. Смешанный с песком навоз — это вполне плодородная штука, позволяющая давать урожаи не меньше, чем в Воронежской губернии; березовый либо еловый росток, опущенные в такую почву, очень быстро превращались в деревца. Дело, конечно, благое, но вот амбре... Запахом конюшни пропахли все местные дамы, даже самые знатные. В Даурии этого запаха, слава богу, нет. И все же пока не сформирован штаб, из Читы уезжать нельзя. Плюс ко всему надо было получить, а точнее, пробить для будущего монголо-бурятского формирования кое-какие деньги. Нужно было заслать своего «казачка» и в местный Совдеп. Как-то вечером к Семенову пожаловал младший урядник Бурдуковский, которого Семенов знал давно и ценил. — Есть у меня, ваше высокоблагородие, один человек... Может быть, и никакого «казачка» засылать не придется, — сказал он. — Кто? — Член местного Совдепа. — Как его фамилия? Бурдуковский нагнулся к есаулу и произнес шепотом: — Замкин. Очень надежный гражданин — любит, когда в кармане у него гремят серебряные монеты. Такие люди — самые надежные. — Ну что ж... Надо повидаться, посмотреть, что это за гусь — товарищ Замкин, жареный он или нет? — Он — «полу-полу», полужареный-полупеченый, он — и нашим, и вашим. |
