Потом она страшно взревела - совсем уже чужим низким голосом - откуда только сила взялась. Но на этом ее силы и закончились. Чужаки отступили. Сванхильда теперь только мычала невнятно, но все тише и тише.

    Один из чужаков что-то коротко сказал, остальные засмеялись. Потом они ушли.

    Я подождал еще немного, но кругом было тихо. Тогда я очень осторожно выглянул из-за лопухов, чтобы посмотреть, что случилось с моей сестрой Сванхильдой.

    Она лежала на спине, ухватившись пальцами за траву. Ее голые ноги были измазаны кровью и сырой глиной. Из живота вырастал большой темный крест. Я узнал этот крест. Это был тот самый дивный крест, что выковал Визимар, желая годью утешить.

    И понял я тогда, что годья мертв.

    Годья Винитар мертв. Крестом, который должен был творить чудеса, убили Сванхильду. И Тарасмунд, мой отец, убит. И Аргасп…

    В этой норе было слишком холодно. У меня зуб на зуб не попадал. Я понял, что никогда уже не согреюсь. Потому что если убиты все они, значит, нет больше и Агигульфа, и Валамира, и Гизарны, и Теодагаста, и Лиутпранда - они бы не допустили, чтобы чужаки хозяйничали в нашем селе и творили свои черные дела…

    …И Гизульф…

    …И наша мать Гизела…

    …И Ульф… Нет, Ульф мог и не погибнуть. Он всегда остается…

    Я стал думать, кто еще мог бы нас выручить. Теодобадовы дружинники - ведь они уже на подходе к селу. Они ударят и…

    Я думал, что Сванхильда уже умерла, потому что она долго лежала неподвижно, когда она вдруг снова начала мотать головой по тропинке, пачкая в мокрой земле свои светлые волосы. У Сванхильды красивые волосы. И вообще она мне вдруг показалась красивой, хотя раньше я ее терпеть не мог.

    Еще долго я сидел в норе, дрожа от холода, и слушал, как она мычит, лежа на тропинке. Временами она замолкала, тогда я радовался тому, что она умерла. Но она снова начинала свое.

    Моя нога от холода онемела и почти перестала болеть. И все равно мне казалось, будто я умираю вместе со Сванхильдой. И хотелось, чтобы поскорее все закончилось - и для нее, и для меня.

    Но смерть все длилась и длилась.

    Наконец, я изнемог ждать и совсем уже решился было выбраться из норы и добить Сванхильду мечом Тарасмунда.

    Я положил пальцы на рукоять, но тут на тропинке снова послышались шаги, и я замер, боясь пошевелиться. Кто-то из чужаков вернулся. Он остановился над Сванхильдой и долго смотрел на нее.

    А я смотрел на него. И увидел я, что он молод, немногим старше Гизульфа. И еще запомнил я, что на щеках у него нарисованы черным или синим две спирали. А потом он повернулся и ушел.

    А Сванхильда все мычала и мычала. Теперь я не решался выйти к ней, потому что чувствовал: этот, с раскрашенным лицом, где-то неподалеку. И тоже слушает.

    Я понял вдруг, что наше село корчится в агонии. Оно умирает медленно, в муках, как моя сестра.

    Сванхильда затихла, когда тени уже стали короткими. Когда она умерла, я сразу это почувствовал.

    И я почти сразу же провалился в сон. В черный сон без сновидений.

    Я пробудился оттого, что кто-то лез в мою нору, разгребая лопухи и сопя от усердия. Ужас пронзил меня ледяным копьем. Я даже не смог пошевелиться, не то что схватить меч.

    А этот у входа ворочался, пыхтел и вдруг тихонько запел.

    Пел он ту самую колыбельную, которой тешила нас мать, Гизела.