И стал укачивать на руках Сванхильду. Длинные светлые косы Сванхильды раскачивались в такт гуптиным шагам. Все-таки очень здоров был Гупта. Шел без всяких усилий со Сванхильдой на руках вверх по косогору, да еще напевал и приплясывал по дороге.

    Он колыбельную пел. Вернее даже не пел, а орал на все село, и присвистывал, и причмокивал.

    -  Вырастешь большая, отдадим за вождя. Родишь ему сына. Пойдет он в поход, привезет тебе золотые серьги… - И снова: - Вырастешь большая, отдадим за вождя…

    Я стал Гупте вторить, распевая во всю глотку:

    -  Родишь ему сына, пойдет он в поход…

    Гупта обернулся ко мне и улыбнулся, кивая головой: так, мол, так!..

    Беспрестанно повторяя колыбельную, мы поднялись наверх и пошли тем путем, каким я прибежал сюда. Но с Гуптой я ничего не боялся. И я знал, что чужаков в селе нет.

    Возле дома Аргаспа, где в меня попала стрела, Гупта вдруг остановился. Пение прервал и спросил меня строго:

    -  Где то, что я дал тебе?

    Я вытащил два обломка стрелы: тот, что Гупта из моей раны добыл, и тот, что я еще прежде под рубахой спрятал, когда стрелу обломал. Гупта не спеша уложил Сванхильду на землю, взял оба обломка, соединил их, покивал над ними, побормотал что-то себе под нос, а после выбросил.

    Аргасп так и лежал у себя на дворе, и копье торчало из его спины. Я увидел, что у Аргаспа перерезано горло.

    Гупта в сторону Аргаспа мельком только глянул и проворчал:

    -  Ишь, разлегся, бездельник! Все Богу Единому расскажу! Ужо вас всех Бог Единый!..

    А я смотрел на Аргаспа - и хохотал, хохотал, хохотал… и никак не мог остановиться. Ужо тебя, Аргасп!.. Ты ведь в Бога Единого не веришь? Так будет тебе от Бога Единого, глупый Аргасп!

    Я сказал об этом Гупте. И Гупта захохотал тоже, пальцем в сторону Аргаспа тыча. И толстый язык изо рта вывалил, чтобы Аргаспу обиднее было.

    После опять Сванхильду на руки взял и дальше пошел.

    Почти все дома в селе сгорели и курились дымком. Гупта сопел и ворчал, что воздух в селе испортили. И что поправить бы воздух надо. При этом Гупта испускал ветры и шумно хохотал. И наклонившись, бородой щекотал Сванхильде щеку и спрашивал ее:

    -  Что, коза, нравится?

    А я смеялся.

    Против дома Гизарны лежали трое - Оптила, сын хродомеров и двое рабов хродомеровых, Скадус и Хорн. Земля под ними была темная. Напротив них, прислоненные к плетням, сидели, скрестив ноги, трое мертвых чужаков. У одного лицо было сплошь кровью залито. Перед каждым из мертвых чужаков стоял горшок с кашей и пиво.

    Оптила лежал на спине, одну руку широко откинув в сторону, другая примостилась на груди. Он будто спал, широко раскрыв во сне рот. Только глаза слепо смотрели и не видели.

    -  Ай да старейшины в селе! - закричал Гупта, негодуя. - Гостей назвали, а сами перепились! Гости сидят, скучают, кашу есть не хотят! Как тут пировать, коли хозяева спят, упившись и обожравшись! И воздух нарочно испортили, из озорства пьяного, чтобы Богу Единому досадить! А потом уснули! Разве так гостей принимают? Гость приходит от Бога Единого. Ай да старейшины! Обидеть Бога Единого удумали! Ай да село!

    И видел я, что прав Гупта: и вправду испортили воздух в селе, чтобы Богу Единому досадить! Понимал я и то, что негодный старейшина Хродомер. Разве так делается? Гостей назвал, а сам в нору полез.

    Ну ничего, мы с Гуптой да с Богом Единым наведем здесь порядок.