В то время, как он воздвигал свои чудовищные псевдонаучные Вавилоны, все эти Парижи, Лондоны и Берлины, наука укрылась в этом пустынном уголку Хоггара. Там, в своих городах, люди могут строит свои гипотезы, необходимость которых они обосновывают утратой таинственных сочинений древности. Но эти сочинения не утрачены. Они — здесь. Вот книги — еврейские, халдейские, ассирийские. Вот — великие традиции Египта, вдохновлявшие Солона, Геродота и Платона. Вот — греческие мифографы, магики римской Африки, индийские мечтатели, — одним словом, все сокровища, отсутствие которых делает ничтожными и смехотворными все диссертации и умозаключения современных ученых. Поверьте мне, что скромный университетский профессор, признанный ими сумасшедшим, ими осмеянный и обесславленный, поверьте мне, что он вполне ныне отомщен. Я жил, живу и буду жить, не переставая смеяться и хохотать при виде их фальшивой и хилой эрудиции. И когда я умру, то заблуждения их, благодаря мерам предосторожности ревнивого Нептуна, решившего скрыть свою возлюбленную Клито от всего мира, — то заблуждения их, повторяю, будут попрежнему безраздельно царить над их жалкими сочинениями.

— Господин Ле-Меж, — произнес серьезным тоном Моранж, — вы только что говорили о влиянии Египта на цивилизацию этого края. По причинам, на которые мне придется, может быть, вам когда-нибудь указать, мне хотелось бы иметь доказательства этого факта.

— Когда прикажете, — ответил Ле-Меж.

В свою очередь, выступил и я.

— Два слова, сударь, — сказал я довольно резко.Я не скрою от вас, что вся эта дискуссия по вопросам истории кажется мне совершенно неуместной. Не моя вина, что у вас были неприятности в университете и что вы теперь не во Французском Коллеже или где-нибудь в другом месте. В данную минуту меня интересует одна вещь: для чего мы находимся здесь и, в частности, — я. Мне важно знать не греческую или берберийскую этимологию имени этой дамы — Антинеи, — а то, чего она, собственно, от нас хочет… Мой товарищ желает узнать о том, какое она имеет отношение к древнему Египту. Прекрасно! С своей стороны, я требую объяснений по поводу тех отношений, какие у нее существуют с алжирскими властями…

Ле-Меж пронзительно рассмеялся.

— Я дам вам ответ, который удовлетворит вас обоих,сказал он.

И прибавил: — Следуйте за мной. Вам, действительно, пора вое узнать.

— В этом лабиринте теряешь всякую способность ориентироваться, — тихо сказал я Моранжу.

— Прежде всего, тут потеряешь голову, — ответил вполголоса мой спутник. — Этот старый безумец, без сомнения, очень ученый человек. Но черт его знает, куда он гнет. Впрочем, он сказал, что мы сейчас все узнаем.

Ле-Меж остановился перед тяжелой темной дверью, покрытой сверху донизу инкрустацией из каких-то странных, непонятных знаков. Повернув ключ в замке, он произнес:

— Пожалуйста, господа, проходите!

Резкий порыв холодного ветра ударил нам в лицо.

В новом зале, куда мы вступили, царила температура настоящего погреба.

Сначала вследствие темноты я не мог определить его размеры. Освещение, умышленно ослабленное, состояло из двенадцати больших, горевших ярким красным пламенем, светильников на высоких медных постаментах в виде колонн, врытых прямо в землю. Когда мы вошли в зал, ветер из коридора заколебал эти огни, заставив в течение минуты танцевать вокруг нас наши сильно выросшие и странно обезображенные тени.