В тот день Масако пересекла грань. Разрезала человеческое тело на куски и разбросала их по городу. И даже если память о содеянном когда-нибудь сотрется, прежней ей не стать уже никогда.

Внутри шевельнулась и вскинулась к горлу тошнота. Она едва успела отвернуться, упала на колени, из глаз брызнули слезы, а изо рта хлынула желтая кислая желчь.

Вытерев салфеткой лицо, Масако села в машину и завела мотор, но вместо того, чтобы направиться домой, выехала на шоссе Син — Оуме и повернула на запад, в сторону озера Саяма. Дорога в столь ранний час была почти пустая, за все время ей встретился только один старик на мотоцикле, но она ехала медленно.

Шоссе запетляло, уходя в горы, и вскоре впереди показался мост над перегородившей долину дамбой. Запертое плотиной, перед ней раскинулось озеро Саяма. Окаймленное выровненными берегами, оно выглядело искусственным, игрушечным, как некий горный Диснейленд. Масако вспомнила, как Нобуки, впервые побывавший здесь еще ребенком, расплакался, когда увидел представшее перед его глазами озеро — он был уверен, что из воды вот-вот появится ужасный динозавр, — и прижался лицом к ее груди, отказываясь смотреть. Она рассмеялась про себя.

Тихая гладь озера переливалась тысячами бликов, от которых слепило глаза. Прищурившись, Масако свернула в сторону Деревни ЮНЕСКО. Еще несколько минут по горной дороге и…

Она съехала на поросшую травой обочину и выключила двигатель. Неподалеку, в пяти минутах ходьбы от этого места, покоилась голова Кэндзи.

Масако вышла, заперла дверцу и углубилась в лес. Конечно, идти туда было рискованно и опасно, но ноги двигались как будто сами, увлекая ее в чащу. Найдя наконец служившую ориентиром высокую дзелькву, она остановилась под ней и отыскала взглядом то самое место. Небольшая кучка свежей земли — единственный знак того, что было сделано. Лето приближалось к пику, и, хотя прошло всего десять дней, лесной воздух пропитался новыми, густыми, живыми запахами. Она представила закопанную в землю голову Кэндзи, гниющую, смешивающуюся с землей, ставшую пищей для червей и насекомых. Думать об этом было неприятно, но сознание того, что она отдала голову подземным тварям, утешало.

Даже просеиваясь через густую листву, солнечный свет все равно резал усталые глаза. Заслонившись от него ладонью, Масако долго смотрела на кучку свежей земли и вспоминала тот день.

________

Она помнила, как в поисках места для головы приехала в лес. Голова лежала в двойном пакете, но была такая тяжелая, что Масако боялась, как бы мешок не порвался в самый неподходящий момент. Она шла между деревьями, неся в одной руке лопату, в другой пакет, и несколько раз останавливалась, чтобы вытереть мокрое от пота лицо и сменить руку. Ей все время казалось, что челюсть Кэндзи то тыкается в голень, то ударяется о колено, и при каждом прикосновении, реальном или воображаемом, по коже пробегали мурашки. Даже сейчас, по прошествии десяти дней, ее бросило в дрожь от одного только воспоминания.

Как-то она видела фильм под названием «Принесите мне голову Альфредо Гарсии», в котором герой ехал через Мексику с отрубленной головой, стараясь уберечь ее от губительной жары. Лицо актера и сейчас встало перед ней, искаженное злостью и отчаянием, и Масако подумала, что сама выглядела примерно так же, когда закапывала злосчастную голову. По крайней мере, злость она чувствовала точно. Она не знала, на кого или что злилась, — может быть, на себя, за то что осталась абсолютно одна, без надежды на чью-либо помощь, за то, что вообще влезла в эту заварушку, — но относительно самого чувства сомнений не было.