— Мне пришлось, — возразила Масако. — Ты же знаешь, что я не смогла найти работу по специальности.

— Считай так, как тебе удобнее. — Йосики впервые за время разговора посмотрел ей в глаза. — Но ты и сама отлично знаешь, что при желании легко устроилась бы бухгалтером в компанию поменьше. Дело в другом: с тобой обошлись несправедливо, ты чувствовала себя оскорбленной и не хотела рисковать, боялась вновь испытать унижение.

Масако нисколько не удивило, что Йосики, человек восприимчивый и проницательный, так легко уловил ее тогдашнее настроение; вполне вероятно, что он даже чувствовал ее боль.

— Так значит, ты хочешь сказать, что все пошло не так, когда я перешла на работу в ночную смену?

— Нет, но ведь очевидно, что мы оба хотели тогда одиночества, хотели, чтобы все оставили нас в покое.

Масако кивнула, понимая, что он прав, — каждый выбрал себе отдельный путь. В этом не было ничего особенно трагичного, если не считать трагедией одиночество. Некоторое время они молчали.

— Ты не очень удивишься, если я уйду? — спросила она наконец.

— Для меня определенно стало бы сюрпризом, если бы ты вдруг исчезла. Конечно, я бы тревожился.

— Но ты ведь не стал бы меня искать?

Йосики ненадолго задумался.

— Скорее всего, нет, — ответил он и снова надел наушники, показывая, что считает разговор оконченным.

Масако молча смотрела на него. Она уже приняла решение уйти из этого дома, и то, что придавало ей уверенности, лежало в нижнем ящике комода, завернутое в ее белье: пять миллионов йен наличными. Осторожно, стараясь не шуметь, она открыла дверь и вышла в коридор, где обнаружила неподвижно стоящего в темноте Нобуки. Ее неожиданное появление застигло его врасплох, но он все же справился с собой и остался на месте. Масако закрыла за собой дверь.

— Подслушивал? — Сын смущенно отвернулся, но ничего не сказал. — Ты, наверное, думаешь, что если будешь отмалчиваться, то сможешь избежать всех неприятностей, которых полно в жизни, — сказала она, глядя ему в глаза, — но так не бывает. — Он был высокий, выше ее — даже не верилось, что когда-то этот, ставший таким большим парень помещался у нее в животе. Долгое время она бессильно следила за тем, как сын постепенно уходит все дальше и дальше, становится чужим, но теперь уже не он, а она сама собиралась обрезать связывающие их узы. — Я, вероятно, уйду отсюда. Но ты уже взрослый. Так что поступай так, как находишь нужным. Хочешь — возвращайся в школу, хочешь — убирайся из дому, если так, на твой взгляд, будет лучше. Отныне тебе придется самому принимать решения.

Она искала в лице сына признаки того, что он хочет что-то сказать, но, хотя губы его слегка дрогнули, слова не прозвучали. И лишь когда Масако, повернувшись, пошла по коридору, в спину ей ударил хриплый, наполненный юношеской обидой и болью крик.

— Не думай, что я скажу тебе «спасибо», сука!

Второй раз за год Масако услышала его голос. Голос скорее мужчины, чем мальчика. Повернувшись, она посмотрела на него. В глазах сына блеснули слезы, но, когда Масако попыталась снова заговорить с ним, он резко развернулся и помчался вверх по лестнице. Грудь резануло болью, вот только искать путь назад она уже не хотела.

По пути на работу Масако впервые за последние месяцы решила навестить Яои. Ветер бросал в стекло сухие листья, и те с приятным шелестом падали под колеса. Почувствовав сквозняк, она стала было поднимать стекло, и в салон влетел жук. Ей вспомнилась ночь, когда она ехала по этой же самой дороге, размышляя над тем, нужно или нет помогать Яои, и как в какой-то момент в машину ворвался запах цветущей гардении. Это было совсем недавно, прошлым летом, но казалось, с тех пор минули годы.