Незаметно подойдя сзади, он схватил ее за руку. Рука была тонкая и немного влажная от пота.

Застигнутая врасплох, она повернулась и с ненавистью прошипела:

— Грязный ублюдок! Что б тебе провалиться со своими дешевыми фокусами.

Голос у нее был низкий, с хрипотцой.

— Думала, уйдешь, сука?

— Я тебя не боюсь.

— Посмотрим, как запоешь потом, — сказал он и ткнул ей в бок ножом, с трудом сдерживая желание зарезать прямо на месте.

Когда лезвие прошло сквозь ткань, женщина, похоже, поняла, что шутки плохи, и прикусила язык. По пути в его квартиру она вела себя спокойно: не звала на помощь, не плакала, не умоляла пощадить. Он держал ее за руку, удивляясь, какие тонкие у нее кости и как мало на них плоти. Кожа на лице тоже была тонкая, как бумага, и почти прозрачная, но глаза светились, как у бродячей кошки. Пожалуй, он мог бы позабавиться с ней, получить удовольствие, ломая ее сопротивление, но эти новые, неведомые прежде чувства сбивали с толку. Сатакэ никогда не воспринимал женщин иначе как игрушки, как средства развлечения, а потому всегда предпочитал иметь дело с хорошенькими покорными куколками.

В квартире было жарко и душно, как в парилке. Он включил кондиционер, задернул шторы и избил пленницу, не дожидаясь, пока в комнате станет прохладнее, утоляя желание, появившееся в тот самый момент, когда он только увидел ее. Она не стала молить о пощаде, не съежилась, закрывая лицо, даже не отвернулась — наоборот, проклинала его с еще большой злостью. Дерзость слов, неуступчивость характера, горящая в глазах ненависть — все это только добавляло ей привлекательности. Он хотел мучить ее, делать ей больно, избивать — и жить этим. В конце концов, когда ее лицо распухло до неузнаваемости, Сатакэ привязал ее к кровати и принялся насиловать. Как долго это продолжалось, сколько часов они оставались вместе — он не знал. Мир перестал существовать, от него остались только натужные вздохи кондиционера.

Они перепачкались потом и кровью. Кожаные ремни, стягивавшие ее запястья, врезались в плоть, и по ее рукам змеились красные ручейки. Всасываясь в ее распухшие губы, он ощущал во рту металлический привкус крови. В какой-то момент в руке у него оказался нож, и она вдруг вскрикнула; ненависть словно вытекла из ее глаз, и сопротивление ослабло, как будто она признала его победу, как будто отдалась в его власть; и тогда же им овладело отчаяние от того, что он не может войти в нее глубже… еще глубже… Оторвавшись от ее губ, но оставаясь в ней, Сатакэ повернул голову и увидел торчащий из нее нож. Ее вскрики указывали на приближение оргазма, и он задвигался еще быстрее, еще яростнее, сцепив зубы, испытывая небывалое наслаждение.

Ад сошел на землю. Он снова и снова втыкал в нее нож и просовывал в раны палец. Но чем больше старался, чем отчаяннее искал путь внутрь ее, тем отчетливее понимал тщетность своих усилий. Он обхватил ее руками, вжался в нее, обезумев от горя и желания слиться с ней, соединиться плотью, вползти в нее и там, внутри, раствориться, шепча снова и снова, словно повторяя заклинание, что любит ее, любит, любит… И постепенно, пока они лежали, соединившись в этом кровавом союзе, ад превратился в рай. Так или иначе, был то рай или ад, понять могли только они двое, и никто другой.

То испытание изменило его. Прежний Сатакэ исчез бесследно, а его место занял новый, другой. И разделительной линией между двумя Сатакэ стала та женщина. Второй такой он больше не встретил и не надеялся встретить. Она вошла в его жизнь как нечто незапланированное, нечто неподвластное его контролю. Другими словами, она стала его судьбой.

И вот теперь те жуткие, мрачные видения начали терять четкость, бледнеть и растворяться, а вместо них появилась Масако Катори, которая как будто звала его, манила, увлекая за собой в рай… и ад.

Глядя на звезды, Сатакэ представлял ее у конвейерной линии, стоящей на холодном бетонном полу.