Я только кивнул. Уж понятное дело, что с Екатериной Алексеевной я откровенничать не буду.

Настя оказалась права, когда мы, наконец, полностью одевшись и приведя себя в порядок, спустились вниз по широкой лестнице в столовую на завтрак, к нам, помимо уже знакомых Алены и Анны, присоединилась и сама хозяйка дома — Екатерина Алексеевна собственной персоной.

Надо сказать честно, у меня буквально кусок в горло не лез под ее пристальным, изучающим взглядом, которым она меня время от времени одаривала. Хорошо хоть это был не торжественный ужин с его строгими правилами — здесь на столе, к моему облегчению, не было пяти разных вилок и ложек различного назначения. И, если не считать оценивающие взгляды, она вела себя весьма вежливо и корректно.

Правда, нужно отметить, что периодически, как бы невзначай, она все же пыталась деликатно выведать подробности моего прошлого, задавая различные наводящие вопросы.

Однако, учитывая тот факт, что я и сам его особо толком не знал, кроме того скудного материала, что сумел с трудом нарыть в обрывочной памяти Соболева, многого я ей, понятное дело рассказать не мог.

Но внезапно, к моему немалому удивлению, выяснилась весьма интересная вещь — оказалось, что Екатерина Алексеевна знает обо мне намного больше, чем я сам о себе! Откуда у нее такая подробная информация? Меня изучили? За такое короткое время? Это было действительно странно.

— Должна вам признаться, я была шапочно знакома с вашим покойным отцом, Евгением Соболевым, еще до той самой трагической войны, — вдруг совершенно неожиданно заявила она, отставляя чашку.

Завтрак к тому времени уже подошел к концу.

Ее слова произвели эффект настоящей разорвавшейся бомбы. Судя по тем взволнованным и напряженным взглядам, которые сейчас буквально скрестились на мне, стало понятно, что они все явно ожидали от меня какую-то неадекватную, возможно даже бурную и эмоциональную реакцию.

Интересно, с чего бы это вдруг такие ожидания? Я — что? Должен был разозлиться, что ли? Вспылить немедленно? Почему они так решили? Хотя о чем это я… Они-то прекрасно знали импульсивный характер Громовержца.

— Честно признаюсь вам, я, к сожалению, не очень хорошо помню своих родителей, — спокойно сообщил я Екатерине Алексеевне чистую правду и тут же заметил, что практически все присутствующие за столом, кроме матери Насти, с явным облегчением выдохнули.

Ну так ведь я ни грамма не соврал! Действительно, сколько там вообще было лет Соболеву, когда весь этот кровавый беспредел начался? Шесть или семь. И, судя по тем отрывочным, смутным воспоминаниям, он своих родителей особо-то и не помнил. По крайней мере, не мог вспомнить их лица четко и ясно. А вот о матери у моего реципиента сохранились исключительно теплые, нежные воспоминания и какие-то смутные приятные образы.

— Это вполне объяснимо, — строго, с явным осуждением в голосе поджала тонкие губы Голицына. — Булгарины подло и бесчестно поступили с вашей семьей.

Я лишь кивнул. Вот если быть абсолютно честным, никаких глубоких чувств эта война у меня не вызвала. Ну не воспринимал я этих совершенно неизвестных мне родителей, трагически погибших более десяти лет назад в той жестокой войне, как своих родных, близких по крови людей, за которых надо мстить.

Ну, так-то я уже был в принципе в курсе причин ее начала.

Информации в Интернете, при всех моих стараниях, много найти так и не удалось. Если смотреть на ситуацию объективно и без эмоций, на фоне многочисленных клановых войн, которые периодически вспыхивали в этой империи, это была совершенно обычная, ничем не примечательная история.

Резали тут местные аристократы друг друга регулярно, не особо церемонясь и не слишком-то заботясь о последствиях.