|
Во втором егерь местный, Палыч. С женой и дочкой Нинкой. Дурой и уродиной, каких мало. А третий племяннице Комарихи-покойницы достался. Она в Старой Руссе живет. Магазином мебельным хозяйствует, денег до жопы. Сюда с дружками раз в месяц приезжает. Целым табором. Машин пять. Шашлыки жарят, в бане моются, в озеро голышом бегают, никого не стесняясь, музыка ночь-полночь, вопли на пять верст, пьянки-гулянки. Потом очухаются, отойдут и уезжают. До следующего раза. С этими тремя пусть москвичи сами договариваются. Я у же и так, и эдак, все без толку. Я свою работу сделал. Трактор, ульи с пчелами и скот продал. Через десять дней перевожу барахлишко в Новгород, в новый дом, и пусть дальше сами разбираются. Мне до звезды.
– А батюшка Иоанн? Его долго уговаривал? – Гришка Малахов, поп? Не. Этот сразу согласился, – Сапрыкин закурил папиросу. – С сестрой его старшей наверняка пришлось бы повозиться, упрямая была баба. Но, слава богу, вовремя отошла. Царство ей небесное. А Гришке здесь дом на фиг не нужен. Слишком далеко ездить, да и ни к чему. Он уж лет пятнадцать, как в Питере в храме служит. На берегу Финского залива живет, в Стрельне. Там-то покрасивше, всяко. – Кому как, – философски заметил Витек. – Сколько ты ему заплатил? – Не я. Московские. Пятьсот тысяч рублей, – назвал сумму староста. – Самый лучший участок в деревне. А что? Почему вы спрашиваете? Что-то не так? – А ты, можно подумать, не знаешь?! – снова влез в допрос Годзила, рывком подлетев к Сапрыкину, схватил его за грудки огромной лапищей и рванул, так что затрещала ткань. – Что молчишь, гнида?! – Лейтенант, отпусти его. И сядь, – повысил голос Витек. – Я сам разберусь. Годзила нехотя разжал пальцы и вернулся на место, продолжая испепелять фермера уничтожающим взглядом. – Неужели не в курсе, а, Кузьмич? – уточнил Витек. – Подумай хорошенько, пока я добрый. И пока даю тебе шанс самому во всем признаться. – Да Христом Богом клянусь, не знаю я ничего! – взмолился староста. – Ни сном ни духом! – Ни сном, говоришь? Тогда слушай, – холодный тон Витька не предвещал фермеру ничего хорошего. – Замочили батюшку Иоанна, – нарочно сгустив краски, зловеще произнес он, не подозревая, что именно эти слова окажутся для Сапрыкина роковыми. – Аккурат в день продажи дома. Когда он домой с деньгами возвращался. Остановили машину неподалеку от Питера, вроде бы как милиция. В форме. Дали по голове. И – все. Пи денег, ни новенькой «шевроле-нивы», ни человека. И сделать это мог только тот, кто точно знал, когда, на какой машине и с каким грузом будет возвращаться в Санкт-Петербург из Новгорода продавший дом за пол-лимона рублей священник. Как думаешь, Сапрыкин, много людей было в курсе вашей сделки? А?! Чего молчишь, ур-род?! – Я… я никому не говорил, – дрожащим голосом ответил староста. – Ни одной душе! Христом Богом… – А тебе и не надо было говорить, – брезгливо усмехнулся Витек. – Твой сыночек с дружком Лешей, мусора будущие, в это время находились в доме и сами все слышали. Вот и решили сыграть на опережение. Благо форма милицейская есть, маршрут известен. Священник – клиент законопослушный, на требование представителя правоохранительных органов обязательно остановится. Делов-то – дать кирпичом по голове и забрать деньги. Так? Так, я спрашиваю?! На чем они приезжали? На машине? – Да, – уронил лицо в ладони Сапрыкин. – На Лешкиной развалюхе, «копейке». Ему старший брат подарил, на убой. – И уехали в Питер гораздо раньше, чем отец Иоанн? Пока вы у нотариуса купчую оформляли. |
