Матушка снова подумала о Билле Кракене и поняла, как отчаянно ей не хватает его общества. Какая же она все-таки дура, что отправилась в Лондон в одиночку. И уж точно грешно постоянно делать что-то для других, при этом ничего не позволяя им делать для себя. Сродни предательству, чванливой гордыне, наряженной в рубище святоши. Глупость и самообман.

Мейбл отдернула занавеску, отделявшую скрытую от посторонних глаз часть комнаты. На противоположных ее стенах располагались высокие зеркала в простых темных рамах, на третьей стенке над небольшим дубовым платяным комодом висел канделябр. Резьба на дверцах комода изображала выглядывающее из листвы лицо, а сверху лежали барометр и, в медном кольце, — магический шар. За квадратным столиком, снабженным на углах аккуратными пружинными зажимами, стояли два кресла: одно — накрытое атласом с вытканными звездами и всяческими символами — предназначалось для предсказательницы. Собственно, покрывало являлось самой яркой частью интерьера — какие-либо украшения отсутствовали напрочь, никакой тебе манерности и вычурности. Когда дело касалось магии, Мейбл Морнингстар являла собой образец практичности.

Она открыла комод и, вытащив из груды свитков один, из плотного пергамента, развернула на столике, зафиксировав зажимами. Это оказался подробный план Лондона от Ноттинг-Хилл-гейт до Ист-Индиа-док — похоже, в более отдаленные кварталы духовный взгляд Мейбл не проникал. Что-либо оказавшееся в реке — вещи или тела — она отыскать не могла, если только у нее не имелось какого-нибудь фрагмента того, что пропало — например, пряди волос, если речь шла об исчезнувшем человеке. Хотя порой было достаточно носового платка или чашки. Конечно, Мейбл запросто могла надуть клиента, увеличив исключительно на пергаменте радиус действия своего ясновидения, но эта идея казалась ей чудовищной.

Атмосфера пространства для общения с духами, порожденная чем-то сродни надежде или, вернее, чем-то связанным с ней — скорее всего, душевной болью, — показалась Матушке Ласвелл едва ли не пугающей. Она уловила интенсивные колебания, беззвучно сотрясавшие воздух, и, взглянув на барометр, поняла, что не ошиблась: ртуть явственно светилась, хотя и без видимых внешних воздействий.

Мейбл выбрала одну из стоящих на полках комода планшеток и, положив ее поверх карты, закрыла дверцы комода.

— Начнем, Харриет, — объявила она и уселась в накрытое атласом кресло. — Задерни только занавеску, пожалуйста… — Мейбл вставила в планшетку иглу — не карандаш, а указатель с заостренным коническим кончиком металлического оттенка.

Затем она выпрямилась в кресле, призывая свой исключительный дар, и взгляд ее устремился в неведомую даль. В канделябре горела единственная свеча, почти так же ярко светилась и ртуть в барометре. В комнатушке стало жарковато — по крайней мере, гораздо теплее, как показалось Матушке Ласвелл, чем в помещении за занавеской.

Из своего кресла она видела в зеркале собственное лицо и спину подруги, их повторяющиеся образы убегали в бесконечность. Исподволь ее слух уловил тягучую мелодию из пары нот, словно кто-то этажом ниже водил смычком по струнам скрипки. Тем не менее неким бессознательным образом Матушка Ласвелл понимала, что звук порожден не где-то снаружи, а в созданном Мейбл вневременном пространстве. Она выровняла дыхание и спокойно закрыла глаза, отгородившись от суматохи внешнего мира.