Изменить размер шрифта - +

— Он как кот, понимаете? Ручной… — Полина отметила про себя, что уж слишком часто Аркашина называют домашним и ручным, и ей стало обидно за него. — Ласковый, наверное, — продолжала Вера в каком-то сладостном наваждении, — ласковый и нежный…

Потом вдруг очнулась, выпрямилась и потянулась.

— Полина, — сказала она уже звонким голосом и еще более искусственно засмеялась, — я пошутила… Зайчик! — позвала она из кухни своего офтальмолога. — Где же твой обещанный чай? Мы заждались…

После этого разговора с Полиной что-то произошло: перестала она ходить к Смоковниковым. Словно дождь, который не переставал лить все это время, смыл розовую завесу с глаз. Обыкновенные они люди, с придурью разве только…

А однажды вечером, когда город, казалось, грозило и вовсе смыть грохочущим густым ливнем — гремел гром, всполохи молний освещали комнату дневным, каким-то электрическим светом — когда палисадники пригнулись под тяжестью бесконечной влаги, а водосточная труба запела, закашлялась впервые за все время своего существования, надела Полина на себя простой коричневый свитер, черную юбку-гофре и вышла из квартиры. Как лунатик.

…В подъезде было темно, пахло мочой, капустой и пенициллином. Она спустилась по невидимым ступенькам на один этаж и поскреблась в дверь. Его дверь.

 

Аркашин был в байковом халате и шлепанцах на босу ногу.

— Что-нибудь случилось? — сразу же спросил он и буквально втащил Полину в прихожую. — Входите… Вы дрожите? Что, что случилось? Вам плохо?..

Полина, оглушенная биением собственного сердца, молчала.

— Я отравилась, — сказала она наконец и с ужасом от сказанного посмотрела в глаза Аркашину.

— Господи, зачем? — Он рванулся к двери. — У Зинаиды Ивановны есть телефон, я мигом вызову «скорую»!

— Нет! — закричала Полина. — Не надо! Мне бы просто молока…

Аркашин бросился к холодильнику, достал бутылку молока и заметался по кухне.

— Я быстро, просто оно очень холодное, я подогрею, — растерялся он, — а вот «скорую» все равно надо бы… А чем, чем вы отравились? — донеслось до нее из кухни. — Только не молчите! Говорите, говорите…

— Мышьяком, — растерянно пробормотала Полина и от стыда закрыла лицо руками.

«Боже, что это я?»

Аркашин буквально влетел в комнату и сунул ей в руки стакан молока.

— Да вы с ума сошли! Пейте, пейте немедленно, а я к Зинаиде Ивановне… И слышать ничего не хочу!…

— Нет, — она выронила стакан — он упал на пол, и ковер тотчас впитал в себя молоко, — я вам сейчас все объясню… — Полина схватилась за рукав байкового халата Аркашина. — Я не успела… Я только хотела отравиться, но… но не смогла… И мышьяка у меня нет… Это Бовари отравилась, а у нас нет, ни в одной аптеке… Но я действительно не хочу жить… Я похожа на лошадь! Я совсем одна… Наш детдом был в Подмосковье, так что и друзей здесь нет… Но это совсем ни при чем… Это все не то… Я люблю вас, Илья Данилыч… Я вас больше всех на свете люблю! Я не хочу жить без вас, — завизжала она и разрыдалась.

 

Освещаемая вспышками молний, Полина представляла себя лежащей на столе огромного читального зала в библиотеке — так много книг окружало ее. Они стояли всюду: на полу, подоконниках, стеллажах и шкафах, громоздились на каких-то коробках и даже на чемоданах.

Быстрый переход