Четверо пашей прибежали в землянку. Глаза перепуганные. Фома у них спрашивает по-турецки. Они взволнованно ему отвечают. Фома злится, направляется к дверям.

– Вам бы следовало отпустить нас свободно походить по городу. Не в заточение же мы приехали к вам? С послами нигде в других странах так не поступают.

– А в других странах, – говорит Наум Васильев, – Дон-речка не течет. И мы в другой земле не годились бы. Мы для Руси родились. А ты, Фома, перехитрить нас вздумал? Уж лучше посиди, попей вина, греха поменьше будет!

– Вино пьют после победы. Я с вами пить не буду. Пусти!

– Ну что ж, пойдем, коль захотел проведать все. И мне тут, признаться, не сидится.

Вышли – ахнули: плывут казаки – Дон зачернел!

Белый бунчук да «бобылев хвост» развеваются на первом струге. Казаки поют:

Как по мо-о-о-рю! Как по мо-о-о-рю!

Как по мо-о-о-рю, морю синему!

На середине первого струга стоит в новом лазоревом платье и в шапке-трухменке походный атаман Иван Каторжный. По правую руку – Алексей Старой, по левую – Михаил Черкашенин. За первым стругом челнов не счесть.

Шумно на стругах. Песни поют. А Дон качает всех и тихо течет к Азову-крепости…

Пушки палят. Самопалы трещат. На часовенке и на всех сторожевых башенках звонят колокола. А на берегу бабы песни поют, старики подтягивают. Радостью повеяло, как свежим ветром с моря.

Фома Кантакузин стоял с чаушем и четырьмя пашами – губы кусали, бороды щипали, зубами скрипели от злой досады.

Турецкий посол стал просить стругов или коней, чтобы ехать в Москву. Васильев отказывал ему под всякими предлогами.

На пристани набилось много всякого люда.

Иван Каторжный махнул рукой – ружья грохнули на стругах… Два раза махнул рукой – ружья грохнули двумя залпами. Три раза махнул Иван, серьга закачалась – три залпа грохнуло, и эхо дружно понеслось по Дону, помчалось в горы и в степи донские. Это означало, что походный атаман Иван Каторжный возвратился с моря синего с полной удачей.

С пристани тоже ответили выстрелами из самопалов.

Челны остановились напротив часовенки, перегородив широкую реку и все ее затоны и протоки. Многие сотни освобожденных полоняников сошли на берег: с Синопа, Трапезонда, с Галаты, Перы. Они разлеглись на берегу и на всех черкасских улицах. Отдельно свели взятых в плен турецких пашей: Шайтан-Ибрагима, Муртаза-пашу, Селим-пашу, Каплан-пашу.

В сермяжных мешках, в кожаных чувалах, в кадях из-под пресной воды понесли золото и серебро, братины, монеты разных стран, жемчуг и камни дорогие.

– Ивану слава! – кричали все. – Алеше слава! Богдану слава!

Сошлись походные атаманы. Направились они к тому месту, где стояли турецкий посол Фома Кантакузин и Наум Васильев.

– Э-э, Фома! – воскликнул Татаринов. – Ты здесь? Живой еще? Куда гребешь?

Фома смолчал.

– Султану жалобу везешь?.. Вези! А провожать тебя не станем.

Турецкий посол стоял ни жив ни мертв. Наум Васильев сказал:

– Нам, казакам, ведомо стало, что султан казнил азовского пашу Асана. Верно ли это?

Фома весь потемнел.

– Пойдем, Фома, в землянку от зла людского.

Фома поторопился в землянку. А в Черкасске-городе кричали:

– Здравствуй, войско Донское, сверху донизу и снизу доверху!

На круче до поздней ночи пели донские песни:

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Фома стал просить, чтоб дали ему посольские струги до Воронежа. Но атаманы стругов не давали, хотя и не отказывали. Совет держали неделю целую, а после сообщили:

– Челны у нас дырявые. Пойдем по Дону – челны потекут; посол утонет, а казакам ответ держать перед царем.