|
Перезабыли всё!
Казаки и атаманы спрашивали Татаринова: – А не подумывает ли царь о том, чтобы крепить по Дону городки и строить укрепленья новые, послать нам в помощь стрельцов? Татаринов отвечал: – О том не ведаю. Сказали атаманы: – А то б не худо было. Еще ведь царь Федор стал ставить укрепленья добрые на сакмах и на татарских перелазах от Северного Донца и до Оки-реки. Поставил Белгород, Оскол, Валуйку. И Курск он укрепил, и Ливны, и Воронеж, и Кромы. И заселил он стрельцами, казаками городовыми, людьми ратными… Такие ж крепости построить надо поближе к Дону, к Азову. – В Москве говорят о крепостях, да опасаются, как бы не вышло такого дела, какое вышло с боярином Бельским. – Ай, ну! Рассказывай! – Боярыня Бельская и по сей день убивается за своим именитым боярином. – Ай, ну-ка, ну? Занятно! – Казаки насторожились. – Да еще при царе Борисе Годунове в Изюмском посаде построилась крепость Царево-Борисовская – так говорят в Москве. Построил ту крепость якобы свойственник царицы Марии, ближний царя Бориса Годунова боярин Бельский. Построил ее крепко, скоро, здорово. А жил тогда царь Борис Годунов с боярином Бельским душа в душу. Он спас боярина Бельского от гнева людского, от зйобы людской в московском мятеже. Боярин Бельский стал тогда неправдой вымещать на всей московской черни. Стал шибко богатеть… – Все они, бояре, кровь нашу сосут… – И вот, по зависти людской, перед царем Борисом Годуновым ближние бояре оклеветали Бельского. В Москву со всяких городов посыпались доносы Годунову. Один донос грязный, другой – еще грязнее. Построил-де боярин Бельский Царево-Борисовскую крепость, напился, залез на самую высокую стену и стал орать охрипшим голосом: «Царь-то Борис сидит ныне в Москве и Русью правит, а я себе буду теперь сидеть царем в Борисове!» – Ха-ха! Вот уморил! Ха-ха! – смеялись казаки: – Царем в Борисове?! Придумал же боярин Бельский! Ха-ха! Царем! – А что же царь Борис? – спросил один казак. – Да что ж тут царь Борис? Казнил он Бельского. – Да н-ну?! Выходит, клевета мирская сильнее вражьей пули? – Выходит, так, – сказал Татаринов. – А теперь боярыня Бельская в безумии бродит меж двор, да все покойного царя Бориса проклинает. – Ой, страху-то! – сказали бабы. – Жалко боярыню! – А вы, бабы, о боярыне не шибко тужите. Бояре есть бояре. Себя жалейте, – сказал Татаринов, – детей своих! Дел на Руси немало.
* * * Над городом Черкасском светила голубовато-бледная луна, и стежка серебристая и длинная пересекала Дон широкий, его протоки. Кругом все тихо было, нет никого на улицах, опустел майдан. Вдоль стен высоких земляных, у башен каменных ходили молча часовые, перекликаясь изредка: – Не спи, казак! Стояла тишина такая, что можно было слышать взмах крыльев птицы да тихий всплеск воды в Дону и в ериках. Михаил с Варварой шли не спеша по берегу реки, вдыхая свежий, бодрящий воздух степей, прохладу воды донской. Шли они к реке узкой улицей, счастливые и радостные. Она говорила: – Любимый. Ненаглядный. Я снова с тобою… Он нежно прижимал ее, ласкал своим открытым взглядом. Подойдя к берегу, атаман Татаринов низко поклонился Дону. Они уселись на берегу реки. Безмерно радуясь, что возвратился муж благополучно с пути опасного, с дороги дальней, Варя расспрашивала жадно про Москву: – Ты ведь бывал в хоромах царских? – Бывал. |
