– А не беда ли где? – приложил он ладонь ко лбу.

Каурый конь, прижимая уши, перескакивал рвы и канавы. А за конем неслась татарская арба, запряженная двумя лошадьми. Баба нахлестывала коней длинной хворостиной.

– Да то Ульяна Гнатьевна, – сказал Порошин, присмотревшись. – Чего бы ей здесь?

– А на вороном коне, верхом? – спросил Татаринов.

– На вороном не опознал. Кафтан на всаднике бешметом кроенный, малиновый, папаха серая.

Пока гадали, вороной конь едва не проскочил за курган. Остановился. Всадник ветром спрыгнул с седла – и прямо к атаману.

– Вот привиденье! Господи! – воскликнул Татари­нов и отступил. – Голубка сизокрылая! Варвара!

– Гей, казаки! Не утерпела баба перед боем! – смея­лись атаманы.

Каурый конь обнюхал вороного.

– Эх, Миша, Миша! – в слезах и с жалобой проговорила Варвара Чершенская. – Уехал, даже не попрощался. Я ждала, ждала…

– Да ты и впрямь казак, Варвара!.. Скажи, почто прискакала? – спросил Татаринов и слез с коня.

– Дай отойдем-ка в сторону. На людях стыд берет.

– Ты, Миша, – заговорил дед, – дай-ка Варваре с тысячу казаков. Она не подведет… Эх, раскрасавица! Сердце у бабы, что сабля, – вострее перед походами. Бывало, и моя жена-покойница следом бежит да плачет…

Михаил с Варварой отошли в сторону,

– Дело стоит, – сказал Татаринов. – Ты что задумала?

– Приехала попрощаться, Миша.

– Ты не слезой меня благословляй. Прощай!

– Постой!.. Целуй при всех!

Конь вороной и конь каурый нетерпеливо били копытами.

– Ну что ж, – сказал Татаринов, снимая шлем, – прощай, моя голубка. Добуду Азов – Дон и тебя прославлю. Прощайте, курганы седые! Прощайте, птицы легкие! Прощайте, степи буйные! Прощайте, травы! Прощай, моя Варварушка! – Татаринов обнял Варвару и жарко при всех расцеловал.

Варвара дала ему кисет, расшитый мелким бисером, заплакала. Стоит в папахе серой и глаз не сводит с Мишки. Потом взяла уздечку и поцеловала. Стремя взяла – поцеловала.

– Не сгинь, мой сокол быстрый! – произнесла Варвара тихо. – Не пропади, моя головушка. Ах, Миша! Бывало, проедешь ты на коне, в голубом кафтане, сафьянцы красные, – хорош казак, скажу. Проедешь на другом коне – буланом, сафьянцы белые, кафтан с отливкой синей, – и опять скажу: хорош казак! Проедешь на гнедом коне, шапка серая, кафтан, как свет луны, горит, а ты в плечах широкий, сильный, – опять скажу: отважный ты казак! И нет тебе подобных…

Все не шутя сказали:

– Ну, поцелуй же бабу пожарче, да ехать надобно. Зурна уже затихла, и барабаны за курганом смолкли.

Татаринов поцеловал еще раз Варвару и сказал:

– Езжай в Черкасск. Когда понадобишься мне – позову…

Подъехала арба. В ней сидели Ульяна Гнатьевна, Якунька. Старой прощался тихо, поодаль от всех.

– Прощайте все! – сказали атаманы.

Арба поехала в Черкасск. Варварин конь поплелся за арбой тихим шагом.

Многие бабы прощались тогда с казаками и шли по всем дорогам к городу Черкасску. Они шли молча и вытирали слезы. По тем же дорогам в татарских арбах везли войску сушеное мясо, рыбу соленую в бочках и сухари в мешках. Сушеную рыбу и мясо казаки грузили на струги. У каждого казака пороху было засыпано в пороховницу под горлышко, свинцу в дробницах накатано доверху.

Четыре фальконета казаки повезли к главному подкопу ночью.