|
Шапки не снял.
– Со мной пойдемте, – сказал он. – По велению царя вы в Белом городе сядете под стражу. – Видали, казаки? – сказал Ивашка Омельянов. – Царева ласка. – Молчи, – сказал Старой, – язык отхватят! Царь, може, и не велел… – Велел! – поправил атамана пристав. – Живее собирайтесь. Старой оделся, пригладил бороду и вышел первый. Ульяна проводила атамана страдальческим, нежным взглядом. За атаманом вышли все остальные. Левка Карпов бросил на ходу: – За царем тюрьма не пропадет. То место вечно свято! А атаман сказал: – Открой-ка сени, пристав, и забери под стражу перебежчика азовского, Салтанаша. Опрос учините. Ужо он вам расскажет. Пристав вывел перебежчика. – Ну что ж, – сказал Старой бодрясь. – Ни пуха пи пера! Пошли! И зашагала легкая донская станица к Белому городу – под замок. Ульяна выглянула в окошко, упала на казачью рухлядишку, оставшуюся в ее тереме, и горько зарыдала.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Водворили легкую станицу в Царь-город, прозванный Белым городом, и казакам стало мутно и тяжко на душе, как в тюрьме-темнице. У двадцати восьми каменных башен приставлены были конные стрельцы. А у девяти белгородских ворот – Тверских, Арбатских и других – сторожили стрельцы пешие. Заполнились стрельцами и Пушечный двор, и каменная стена, на которой замелькали цветастые, зеленые да малиновые, стрелецкие шапки. В руках бердыши. А у дверей Белого терема, где велено было держать казаков, и за слюдяными окнами денно и нощно бодрствовали московские рейтары. – Крепка ноне Москва белокаменная! – усмехнулся атаман. – Но для нашей волюшки тюрьмы на Руси нет. Вы не печалуйтесь. Не вешайте голов, казаки мои верные! Наша звезда еще воссияет в донских степях!.. А тут и затрубил на Москве медный горластый рог. Народ побежал к Белому городу, но стрельцы стали разгонять людей, нахлынувших у девяти ворот. Стрелецкие головы насторожились. Мимо них проскакал царский гонец на белом коне и подлетел к крыльцу терема. Казаки и атаман приникли к слюдяным окнам. – Уж не станут ли пытать нас судьи Разбойного приказа на Красной площади, казнить неведомо за что на Лобном месте? – сказал атаман и стал размашисто ходить по терему. Гонец с силой рванул на себя тяжелую дверь. – А которые здесь будут атаманы да казаки, послы Донского войска? – громко спросил гонец. – Мы здесь, атаманы и казаки донские, – спокойно ответил атаман гонцу и пронзил его испытующим острым взглядом. Гонец, боярский сын, возвысил голос: – Царь жалует вас, донских атаманов и казаков, своей милостью. Царь пожелал видеть вас всех своими очами… – Да ну?! – вырвалось из груди атамана. – То разве правда? Гонец сказал потише: – То правда! Зовет вас царь для ласки. И быть вам, казаки и атаманы, скоро-наскоро, в царской палате. Не мешкайте! Гонец велел казакам одеться понарядней, чтоб сраму за них боярам не было. – Да мы и так зело все прибраны. Всем Доном одевали нас, – сказал Старой. – А ну-ка, приободритесь, казаки. И пошли они нарядные к царю. Привлеченные яркой, богатой одеждой, люди глядели на них, словно на невидаль какую. Одни кидали шапки кверху, другие шептались, третьи смотрели с завистью. Толпы людей шли за казаками до тех пор, пока казаки не уперлись в расписанные золотом и серебром высокие двустворчатые двери Красного крыльца. Атаман стоял впереди других, без сабли: сабли не велели брать. |
