Боярин Лыков осторожно переступил порог.

Прасковья Варфоломеевна поманила рукой сыновей, и те, молча поднявшись, вышли из горницы, скрипнув тяжелой дверью.

Пожарский, едва приподняв голову, прислушался, всмотрелся.

Боярин в лживом волнении елейно произнес:

– Князь Димитрий Михайлович, прослышал я, ты тяжко занемог?

Пожарский медленно ответил:

– Лежу который день – и сам не упомню. Кого судьба прислала? Я плохо вижу.

– Да это я, боярин Лыков.

Князь опустил на подушку отяжелевшую голову.

– Видно, по делу важному? Иначе не пришел бы…

– Навестить тебя хотел. Все под богом ходим… Все смертные.

– Коль так, – сказал Пожарский, – я буду рад. Коль иначе, то… сказывай… Редко бывал… Спасибо, боярин Борис Михайлович, не позабыл меня. Сказывай, какими ныне думами живет Москва? Здоров ли царь? Какое дело творят бояре? Не жгут ли наши села татары крымские? Есть ли иные вести? Поведай мне, боярин, истину без всякой хитрости.

– Да полно, князь Димитрий Михайлович, ты разве ловил меня когда на хитрости?

Князь усмехнулся:

– Бывало и ловил, не в укор то сказано.

Склонившись к Пожарскому и оглядываясь на дверь, боярин сказал тихо:

– Весть первая: князь Димитрий Трубецкой, недавно сосланный в Тобол, скончался там же.

Глаза Пожарского зажглись, но, быстро потускнев, закрылись.

– Ну, бог ему судья! – Бледная рука князя дрожа приподнялась над головой, и он перекрестился. – И вор Заруцкий, и Трубецкой – две ягоды гнилые с чужого поля. Злодею Трубецкому пожаловали Вагу – сию бога­тейшую область, принадлежавшую царю Борису Годунову, а он вот взял да помер. Родство с царем не помогло. И только нам, видно, быть всегда в болезни лютой после спасения отечества. Нрав Трубецкого был худой, одною думою он жил: землею властвовать, а не служить земле…

Лыков подумал: «Сейчас язык развяжет».

Пожарский говорил медленно и неохотно:

– Их избирали воры да все бесстыжие разбойники, меня же – люди честные, служилые и неслужилые. А вот спроси, почто такая честь была? За правду и за храбрость, что не бывал кривым я ни в ратных, ни в земских делах.

Боярин подтвердил:

– Да, не бывал.

– Почто же теперь перед царем бояре величают меня Митькой-холопом?.. – сказал Пожарский. – Поизолгались… А келарь Авраамий Палицын немало потрудился, чтобы возвеличить себя, возвысить дело Трубецкого, унизить дело ополчения и Минина. Лжец и обманщик, опричь того – изменник! Сослали Авраамия в Соловки, а он, как пес, все лает. А человек, не знающий смысла слова, которое он произносит, похож на собаку, лающую на ветер, а умная собака не лает напрасно, а подает весть хозяину. Только безумный пес, слыша издалека шум ветра, лает всю ночь… А как он там, на Соловках? – спросил князь, опираясь локтями в подушку и приподнимаясь повыше.

– Живет! – ответил боярин. – Пять лет уже сидит в монастыре. Пером чернит бумагу. Известно, не Козьму Минина и не стольника Пожарского на радостях венчания на царство пожаловал царь, а двоюродного брата – Ивана Борисовича Черкасского, службы которого не было… По­жаловали Шереметева, женатого на Ирине Борисовне Черкасской, двоюродной сестре царя. Но то уже, – добавил осторожный Лыков, – была воля царская и боярская.

– Пожарские для ближних бояр давно худы: из городничих мы, губные старосты, – тихо сказал Пожарский, – и городничими-то бывали в городах меньше всех меньших воевод… Шумят-шумят бояре, не в дело спорят.