- Оставь здесь. За твоим товаром присмотрят.

Я из какого-то нелепого упрямства молча вцепился в каталку. Это были остатки моей свободы хоть что-то сделать по-своему.

На братков мое поведение никакого впечатления не произвело. Они молча повернулись спинами и пошли, не оглядываясь. Заура уже впихнули в машину, какую-то иномарку.

Идти пришлось недалеко. Мы вышли с территории рынка, перешли дорогу и возле метро открыли дверь какого-то не то ресторанчика, не то кафешки. При этом меня, к моей великой радости, едва не выперли обратно, как только я вволок в стеклянные двери свою грязную тележку с притороченными не менее грязными коробками и столиком. Путь мне преградил пожилой мужчина. Он замахал на меня руками, как на муху, влетевшую в окно, но его остановил короткий, резкий свист из угла. Там, возле уставленного бутылками и тарелками стола, переминались с ноги на ногу мои провожатые и что-то докладывали трем сидевшим, лица их были плохо видны. Один из сидевших разговаривал по сотовому телефону.

К нам с пожилым мужичком, преградившим мне дорогу, уже спешил один из качков. Он взял меня за руку и повел к столику, к большому неудовольствию пожилого, потому как я оставлял жуткие следы своей тележкой и тяжелыми ботинками. Я со злостью поглядел на пожилого через плечо, он ответил мне тем же. Постоял бы сам целый день в такой каше, как я. Но меня уже подтолкнули к столику. Сидевшие за ним с интересом меня разглядывали.

Я откашлялся и сел. Качки рванулись было ко мне, но один из сидевших остановил их:

- Пускай покуражится. Это хорошо, что с гонором, помирать легче будет.

Сказал он это так буднично, без тени нарочитой угрозы, что у меня впервые прошел мороз по коже. Я понял, что крепко влип. И что мужики эти за столиком серьезные, шутить не будут. Это явно были авторитеты. Один слегка махнул качкам, и те отошли, присели за соседний стол, поглядывая в нашу сторону, словно ожидая команды.

А мы с хозяевами разглядывали друг друга в упор.

- Как думаешь, почему мы тебя "не замочили" на месте? - спросил худой и лысый, с перстнем на указательном пальце, изображавшим череп.

- Это уж вам виднее, - стараясь держаться достойно, ответил я, но мой голос звучал натянуто. - Я лично не спешу.

- Ну твое мнение на этот счет здесь никого не интересует. Никто не спешит, - усмехнулся второй, почти без шеи, с квадратными плечами и подбородком.

- Ладно, - остановил нашу приятную беседу третий, который и начинал разговор. - Ты, Николай, мужик не робкий, но это нам по барабану. Мы и не таких жизни лишали. Ты вот скажи, ты что - вправду дурак? Ты не понимал, на что нарываешься? Или у тебя совсем страха нет? Ты что - "афганец", нарк, отмороженный?

В его мутном взгляде я не заметил того интереса, который он обозначил словами. Был он сед, лицо изрезано глубокими морщинами или шрамами. Нос перебит, кисти рук в наколках.

"Старший", - подумал я.

И почему-то рассказал ему все. Не им всем, а именно ему, глядя в его водянистые, бесцветные глаза, глаза человека, которому все и все давно были неинтересны. Рассказал, как собирал по крохам деньги на поездку за шкурками, как почти по году пахал в археологических экспедициях под палящим солнцем, как еле сводил концы с концами, как у меня конфисковали кассеты, как теперь влетел с несезонным товаром, да ещё и Заур этот...

Я закончил, седой смотрел на меня в упор, двое остальных явно скучали.

- Послушай, Крест, - тяжело проронил квадратный, - чего мы тут его байки слушаем? "Мочить" его пора. Он Заура поломал.

- Погоди! - остановил его Крест. - Я ещё не все сказал.

Он повернулся ко мне.

- А ну-ка, голубь, повтори нам по меховую столицу.

Я повторил все, что знал. Кореша Креста с удивлением на него поглядывали. Чего, мол, в этом интересного? Но не перебивали. Как видно, авторитет Креста был здесь непререкаем.