|
Затем он растянулся на коврике и промыл рану. Вода бесшумно стекала на пол, постепенно впитывалась толстым ковром. Холодная жидкость обжигала его, но боль теперь как бы немного притупилась; он встал на ноги и выпил еще воды. Слабая серая тень выползала из глубины комнаты и, казалось, делала ему знаки; он поднял руку — тень в зеркале повторила жест с истощенной медлительностью, так, словно рука плавала в толще воды; он наклонился вперед, чуть ли не уткнувшись носом в зеркало, но тень оставалась расплывчатой, снедаемой со всех сторон темнотой; жизнь не воссоединялась с собой же; не было ничего — только эта немного приблизившаяся встреча один на один с тусклой тенью, которую он не мог разглядеть. Между тем в мозгу у него временами мелькали мысли, вдруг представлявшиеся ему бесконечно далекими: он задавался вопросом, добрался ли Гуркюф до Мёза. «Варен был прав относительно заглушек», — сказал он себе бесстрастно. Однако все это было ему безразлично. Ничего не происходило. Никого не было. Только эта упрямая, тусклая, пугающая тень, которая плыла к нему, так и не дотягиваясь до него из глубины своих туманных сфер, — эта оглушительная тишина.
Между тем голова теперь наливалась свинцом, притуплялась от усталости; он чувствовал, что им овладела тяжелая сонливость. Он снова, не раздеваясь, вытянулся во весь рост, с голой ногой, на стеганом одеяле; тишина сомкнулась, как покойная вода. Он вспомнил, как слушал ее порою, лежа рядом со спящей Моной; какое-то время он еще думал о ней; вновь ему виделась дорога под дождем, на которой он ее повстречал, где они так смеялись, когда она сказала: «Я вдова». Но сама эта мысль не задерживалась: она как бы поднималась вопреки его воле к более легким слоям воды. «Ниже, — говорил он себе, — гораздо ниже…» Он услышал, как еще два-три раза пролаяла собака, затем — крик совы на совсем близкой опушке лесных зарослей, затем он уже ничего не слышал: земля вокруг него была мертва, как снежная равнина. Жизнь вновь погружалась в эту слащавую тишину луга с асфоделями, полную легкого шелеста крови в ушах, похожего на шум никогда не достижимого моря в глубине раковины. Когда он грузно поворачивался, то услышал, как в его раздавленном кармане скрежещут солдатские бляхи; ему подумалось, за что Оливон и Эрвуэ заплатили этой похоронной монетой. «Наверняка ни за что», — решил он. Еще какое-то время он лежал с широко раскрытыми во тьме глазами, глядя в потолок, абсолютно недвижимый, прислушиваясь к жужжанию синей мухи, которая тяжело билась о стены и окна. Затем он натянул на голову одеяло и уснул. |
