— Боюсь, что не могу согласиться с этим, государь, — не смог удержаться я.

— С чем же? — удивленно взглянул на меня царь.

— Прошу прощения, — поспешил поправиться, — у меня нет сомнений в доблести наших моряков, так же, как и в талантах Павла Степановича Нахимова. Но вот в том, что просвещенные европейцы перестанут совать свой нос, куда их не просят, не верю абсолютно!

— В этом ты, конечно, прав, — скупо улыбнулся Николай. — Но это еще полбеды. Куда хуже, что англичане требуют от нас невозможного. Отказ от противодействия опасным для нашего Кавказа действиям турок неприемлем и оскорбителен для России. Между тем, я вполне разделяю мнение многих, в том числе и Карла Васильевича [1], обо всех невыгодных сторонах, которые должны для нас произойти из войны, предпринятой против Англии и Франции. Но что же делать, если упорно нам не оставляют другого выбора, представляя условия мира, которые невозможно принять без унижения? Канцлер считает, что войну надо прекращать. Моя же мысль в том, что если бы Османская империя была прежней: слабой, безобидной, дружественной, с которой можно было сосуществовать в добрых отношениях, тогда воевать было бы незачем.

Договорив это, государь потянулся к графину, набулькал себе полный стакан воды и жадно осушил его. Похоже, он все для себя решил, и природное упрямство ни за что не позволит ему признать неправоту…

— Но совсем другое дело, — голос царя снова окреп. — Если мы имеем дело с Турцией враждебной, злонамеренной, доступной всем иностранным влияниям, служащей пристанищем всем эмигрантам, причиняющей нам беспрестанные затруднения! Притом нет никаких сомнений, что она и в дальнейшем будет опираться на враждебные России кабинеты. При этих условиях для нас предпочтительнее другая комбинация. При которой создастся новый порядок вещей, несомненно, неизвестный, проблематический, может быть, тоже чреватый другого рода невыгодными сторонами, но все же менее неблагоприятный, чем тот, который создался сейчас.

— Это означает войну, — мрачно подытожил я.

— Не думаю, — задумчиво качнул головой император, в знак отрицания, — что они решатся на что-то большее, чем демонстрацию враждебных намерений. Или ты считаешь иначе?

— Трудно сказать, ваше величество, что придет в голову очередному Наполеону, не говоря уж о правительстве королевы Виктории. Но уверен, что это сражение их не слишком напугало.

— Объяснись. Париж, по сведениям от нашего посла, не демонстрирует желания воевать, скорее, ищет пути мирного разрешения нашего противостояния с султаном.

— Как раз напротив, почти убежден, что недавно узурпировавший власть Бонапарт и является главным закулисным разжигателем войны. Только у французов имеется армия, способная на полномасштабное вторжение в наши пределы. И что еще важнее, он сумел добиться главного. Традиционная антифранцузская коалиция развалена. Британцы с ним заодно, Вена и Берлин в лучшем случае нейтральны, в худшем могут начать чинить нам препоны, но точно не помогут в войне. Остается вынудить Россию начать войну с Европой и, используя преимущество морских коммуникаций и силу флота, начать самые решительные действия на Черном море и даже высадку крупных сил десанта в Крыму.

— Ну, это ты, брат, хватил! — рассмеялся Николай, и я не без досады припомнил, что экспедиционный корпус союзников сначала доставили в Турцию, потом перевезли в Варну, планировали даже отправить на Кавказ. В общем, Крым в начале войны выглядел наименее вероятной точкой для удара.