|
Сами знаете, какие они — каждую монетку считают. А дитё — это немалый расход, — он помолчал. Посмотрел на меня укоризненным взглядом пытаясь воззвать к жалости и сочувствию. Понял, что ничего этим не добьётся. Тяжело вздохнул и продолжил, — О купеческих детях позаботятся их цеха и гильдии. Голодными они всяко не останутся. А кто, кроме нас самих, мог позаботится о наших? Кто, кроме нас, дал бы им ответ на вопрос, а будет ли сегодня что на язык то положить? Вот то-то и оно, что никто. О добре, зле, правильных делах и сволочизме, знаете ли хорошо рассуждать, когда тебе голодное дитё в глаза не заглядывает. А как заглянет, так всё едино становится и на ентих купцов и на их, купающихся в роскоши и жрущих сладости свиноподобных отпрысков.
— Достаточно, — грубо оборвал я бандита, — Мы уже услышали достаточно. И поняли, что на кривую дорожку вы свернули не от хорошей жизни. Хватит об этом. Разбойник умолк. Несколько мгновений в воздухе висело напряженная тишина, нарушаемая лишь руганью кметов, вытягивавших засов из пазух. Наконец он выскользнул из них. Ударил одного из бандитов по лбу и грохнулся в грязь. Створки ворот со скрипом раскрылись и колонна неторопливо двинулась дальше. — Кто была та женщина? — Это то… — разбойник снова отстегнул от пояса фляжку, приложился к ней и двумя мощными глотками вылакал до самого донышка. Отдышался. Занюхнул рукавом. Отёр усы. И продолжил, — Динка. Полюбовница Мики. Она вызвалась за дитями присматривать. — А сам Мика где? — поинтересовался я, покосившись на Гарвела, — Он был с нами? — Был, — кивнул десятник, — Да только, как бой закончился, приспичило ему в деревню возвернуться. Ну тако я его и отпустил. Драться то всё равно больше не собирались, а значит и нужды в нём особой не было. — Зря, — констатировал Бернард. Но не пояснил почему. Колонна вновь погрузилась в тяжелое, глухое молчание. Тишину нарушил чей-то вой, доносившийся со стороны частокола. Он заставил нас вздрогнуть. Повернуть головы. Посмотреть. Посреди поля недавней битвы сидела какая-то женщина, а на коленях у неё покоилась разможжённая голова всадника. Того самого, которого мои ребята повалили на землю и зарубили. Кровь, вперемешку с ошмётками мозгов и осколками черепа стекала у неё между пальцев. Пачкала платье. Единственный уцелевший глаз покойника, ещё не успевший затянуться поволокой, безучастно смотрел в серое небо, затянутое низкими свинцовыми тучами. Женщина выла. — Убивцы! Пошто вы моего мужа загубили, изуверы! Пошто… Никто не сказал ни слова. Колонна двинулась дальше. В воздухе висела тяжелая, напряженная тишина, нарушаемая лишь криками и стонами раненных. У некоторых из них уже начиналась горячка. Шли весь оставшийся день. Приходилось несколько раз останавливаться, чтобы Вернон и помогавшие ему маркитантки, сменили повязки тем, кто ехал на телегах. Раны были глубокие, и бинты очень быстро пропитывались кровью. Несколько раз я подходил к Айлин. Пробовал слегка приобнять её за плечи. Поговорить. Но девушка никак на это не реагировала. Она вообще больше ни на что не реагировала. Лишь механически брела вслед за остальными солдатами. Молча. До деревни добались уже под вечер. Солнце уже успело наполовину скрыться за тёмной полосой дальнего леса, когда из-за очередного поворота дороги показался частокол Риверграсса. Ворота были распахнуты настежь. Их никто не охранял. Возле ворот вообще никого не было. Только чей-то повешенный труп, поскрипывая пеньковой верёвкой, слегка покачивался на стропилах. — Мика… — ошарашенно выдавил из себя Гарвел, быстро узнав в покойнике бывшего ополченца, — Что ж ты натворил то, полудурок… Ответом ему было тяжелое молчание, нарушаемое лишь стонами раненных, да чьими-то громкими всхлипами. |
