— Позвольте, Мария Марковна, мне самой выбирать занятия. А коли вы возжелали уязвить меня, упомянув, что Эльза Шварцберг была любовницей вашего сына, то, если вам будет угодно, вы добились желаемого. Мне это, конечно же, неприятно, — сказала Лиза, и, решив воспользоваться собственной же обидой, поспешила на выход из отдельной обеденной комнаты в ресторане «Морица».

Девушка ещё не дошла до двери, как в неё постучали, а Мария Марковна поспешила выкрикнуть, что можно войти. Открывающаяся дверь чуть было не ударила Лизу, так как она уже держалась за ручку, намереваясь сама открыть её.

— Цветы от незнакомого господина несравненной Елизавете Дмитриевне Шабариной. Со словами благодарности за недавние приятные вечера! — нарочито громко, можно сказать даже, что крича, говорил человек, которого ни Лиза, ни Мария Марковна не могли знать.

Хотя… вдова знать крикуна могла.

— Да как вы смеете! — Лиза сразу прочувствовала ту иезуитскую подлость, которая только что с ней совершилась.

— А ну-ка, Елизавета Дмитриевна, объяснитесь! Это что ещё за вечера вы проводите, когда моего сына нет в городе? — подливала масло в огонь Мария Андреевна.

Время было утреннее, но, несмотря на это, в ресторане «Морица» было достаточно оживлённо. Переход на круглосуточное обслуживание гостей позволил ресторану занять ту нишу, о которой ещё ни в одном ресторане не думали. Теперь сюда приходят не только на ужин и ради песен и развлечений, но даже чтобы позавтракать или пообедать, тем более, что цены на некоторые виды блюд, которые вечером могут стоить неприлично дорого, утром и днём существенно ниже.

Но в данный момент почти никакого значения не имело то, какая система работы выстроена в гостинично-ресторанном комплексе «Морица». Сейчас цветы, выкрики того, кто эти цветы принёс, а также громкие слова свекрови — всё это честь и достоинство Елизаветы Дмитриевны просто-таки вбивало в грязь.

Корзины с цветами всё несли и несли. Уже даже проходы между столиками в ресторане были забиты алыми розами. И какие красные — цветки и бутоны просто резали глаза, чтобы все присутствующие ни в коем разе не забыли и не смогли не заметить, что тут происходит. Тот, кто эту провокацию совершил, знал толк в людских слабостях.

Сейчас будет абсолютно неважно, что на самом деле делает Елизавета Дмитриевна, и что не без её покровительства открылись и продолжают функционировать курсы сестёр милосердия, где девушек из благородного сословия, а также из мещан, купцов и вольных крестьянок обучают медицине, с упором на военно-полевую хирургию. Тут же обучают стихам, различным весёлым историям, чтобы можно было не только помогать врачевать раны на теле, но и душу их излечивать.

Нет, это всё будет неважно. Как и то, что Лиза через своего дядюшку смогла выписать сразу шестерых докторов из Харькова, Курска и Киева. Ещё не достроена детская больница, хотя один корпус, сложенный из деревянного сруба по примеру того терема, который был поставлен в поместье Алексея Петровича Шабарина, начинал функционировать. Сейчас закупались бинты, медикаменты, ожидались хирургические наборы из Пруссии. Но мало кто об этом знал. Открытие детской больницы планировалось не ранее, чем через три месяца. Все благородные поступки мигом забываются, когда наружу вылезает грязное чудище со множеством рук — пошлость.

Если Елизавета Дмитриевна начнет оправдываться, что ни с кем и никогда она не имела никаких связей, которые теперь можно было бы ставить ей в вину, что не проводила ни одного вечера кроме как в доме, или в гостях, но всегда в присутствии других женщин, это будет выглядеть, как доказательства проступков молодой и красивой жены Шабарина. Тот, кто эту провокацию задумывал, прекрасно знал, что последние пять дней Елизавета Дмитриевна пребывала вечерами дома, практически в одиночестве, если не считать слуг.