— Капитан, — голос механика Белова был хриплым. — Машина греется. Давление падает. Нужно сбросить обороты. А лучше — дать ей передышку.

Иволгин медленно опустил трубу. Его серые глаза, холодные, как окружающее море, встретились с пылающим, как угли в топке, взглядом механика.

— Вы правы. Здесь… — Он махнул рукой в сторону безжизненного океана. — Ее лучше не перегружать… Останавливайте. Я прикажу поставить паруса. Пусть машина отдохнет. Да и уголь побережем.

Белов радостно кинулся к трапу. Иволгин усмехнулся. Он понимал этого машинного бога — каждый стон железного чудовища в трюме, механик воспринимал, как собственную боль. Обернувшись к старшему помощнику, капитан велел приказать боцману ставить паруса, чтобы не потерять ход.

Когда склянки возвестили конец вахты, Иволгин решил спуститься в кубрик, надеясь прочувствовать настроения нижних чинов. У свободных от вахты матросов как раз был отдых. Увидев капитана у входа, боцман Бучма вытянулся в струнку и хотел было выкрикнуть то ли — «Капитан в кубрике», то ли — «Полундра» — но Иволгин приложил палец к губам. Его ушей как раз достиг голос матроса по кличке Морж.

— … и вижу я, значит, — вещал тот, сидя на бочке и пальцы его, корявые от холода и тяжелой матросской работы, ловко вязали узлы, — льдина. А на ней… крест. Не из плавника сколоченный, нет… Железный. Ржавый. А к нему — бочонок принайтовлен… Открыли мы его, сердешные… а там — бумага. Последняя записка капитана шхуны «Моршанск». «Гибнем… голод… холод… товарищи мертвы…» И дата — годишной давности. Вот так, соколики. Море помнит всех. И всех возьмет, когда захочет. Особливо тех, кто поспешает на погибель…

Тишина повисла тягостная. Кто-то сглотнул. Кто-то нервно перекрестился. Взгляды украдкой обратились к двери, за которой за мгновение до этого скрылся капитан, гнавший их на север, словно на убой. Бучма зыркнул на Никифора.

— Страху нагоняешь, старик, — проворчал он. — И без тебя тошно.

— Правду говорю, — невозмутимо ответил тот. — Спешка — она от лукавого. Море любит терпение. И уважение.

Иволгин уже не слышал этого. Он и так все понял. Команда не в восторге от похода. На дворе июнь, а «Святая Мария» забирается в высокие широты, где и летом льды, да зубатые киты с медведями. Чего уж хорошего. Капитан спустился в каюту. Снял мокрое, завалился на койку. Можно было бы поспать, но не спалось.

Снова вынул из тайника, устроенного в переборке, карту «Рассвет». Красный кружок на синей вене Клондайка пылал, как пулевая рана. В памяти последняя депеша Шабарина: «Берегись „Орлов“». Что это, корабль? Но какой? Шхуна? Вражеский фрегат, отправленный на перехват? А может — это кличка агента, внедренного в команду еще в родном порту?

Если да — то кто это? Взгляд капитана скользнул по спискам членов экипажа. Вряд ли матросы, такие как Калистратов с Ушаковым. Для такой роли нужен человек иного склада. Образованный… Тогда кто?.. Бережной? Трусоват, но фанатично предан своему аппарату. Штурман Горский?.. Вряд ли. Они давно служат вместе… Белов?.. Старпом Никитин?.. Если по хорошему — любой из них может оказаться шпионом…

Глухой стук в дверь. Иволгин выпрямился. Сунул карту в тайник. Крикнул:

— Войдите!

Дверь распахнулась. На пороге возник вахтенный матрос, Денис, его лицо, обветренное и молодое, было искажено страхом.