«Барон испытывал нужду буквально во всем, — пишет Першин, — но ни от кого не слышно было, чтобы он обращался за помощью к Семенову». Формально он подчинялся атаману, носил на погонах литеры «АС», имел даже радиошифр для связи с владельцем этих инициалов, но регулярно ее не поддерживал. «Сейчас же посыплются советы, приказания, указания, — объяснял Унгерн, почему он этого не делал. — Все это не нужно. А что нужно, денег, все равно не дадут». Свою связь с атаманом он называл «платонической», то есть не подкрепленной финансовыми отношениями. Иногда Семенов присылал в Ургу курьеров с различными просьбами, однажды попросил переслать пакеты атаману Кайгородову в Кобдо и «кому-то еще»; Унгерн отправил их обратно с тем же нарочным, предложив с каждым пакетом присылать по 30 тысяч рублей за доставку. Этот жест как нельзя лучше характеризует его отношение к атаману, но в тот момент ему больше не на кого было надеяться. Маленькая победоносная война за пределами Халхи могла упрочить его положение внутри страны. Покидать ее навсегда он вовсе не хотел, собираясь после первых успехов вернуться обратно и воплотить в жизнь свою восточную программу.

«Переход к активным действиям против Совроссии и ДВР предпринял ввиду того, что в последнее время он со своим войском стал в тягость населению Монголии», — записано в резюме протокола одного из его допросов. Это не преувеличение. Даже Князев, приписывая монголам безграничное уважение к Унгерну и готовность «с сердечным трепетом благоговейно преклониться перед его волей», важнейшей причиной похода в Забайкалье называет то обстоятельство, что «барон стал чувствовать себя в Урге неуютно»: в его отношения с Бог-до-гэгэном и правительством Джалханцза-хутухты «вкрались ноты взаимного охлаждения». Прочие мотивы были второстепенными. В той безвыходной ситуации, в какой он очутился, Унгерн ухватился за предложение Семенова как за спасительную соломинку.

БАКИЧ И ДРУГИЕ

Водоворот монгольских событий втягивает в себя сотни и тысячи русских изгнанников. Утончившиеся нити их судеб скручиваются, рвутся или, оставляя за собой кровавый след, через пустыни Джунгарии и хребты Алтая тянутся в Синьцзян; через пески Гоби — в Тибет и в Индию; через степи Восточной Монголии — в Китай.

Один из уцелевших — Константин Носков, однофамилец «орус шорта». В 1929 году он издал в Харбине книжечку под названием «Джян-джин (монг. генерал. — Л. Ю.) барон Унгерн, или Черный для белых русских в Монголии. 1921-й год». На титуле помещена фотография автора — наголо обритая голова, молодое изможденное лицо с изуродованными глазницами. «Кто я в прошлом? — риторически вопрошает он во вступлении к своим запискам. — Рыцарь индустрии, жрец ли богини Мельпомены, потомок Марса или Аполлона — все равно; в настоящем я больной слепой человек, потерявший зрение если не во имя каких-то общественных идеалов, то, во всяком случае, защищая женщин и детей от нападения диких орд».

Осенью 1921 года, когда остатки белых отрядов из Кобдо решили пробиваться на запад, в Синьцзян, в горах им преградили путь всадники Хатон-Батора Максаржава, перешедшего на сторону красных. «В роковую для меня ночь на 13-е ноября, — вспоминал Носков, — наши боевые части бросаются на монголов, которые заняли позицию на высоком скалистом гребне.