Не знаю, как у местных жителей получилось добиться подобного эффекта, но грязевая лента дороги внутри словно разливалась по сторонам, в середине своей превращаясь в совсем уже непролазную хлябь с лужами. В лужах неспешно копошилась тройка грязных по самые кончики ушей свиней и с десяток на удивление практически чистых гусей. Разумная жизнь центральную часть «площади» благоразумно огибала, сосредотачивая своё присутствие по краям, у там и сям криво натыканных изб — таких же чёрных и скособоченных, как и частокол. Стоп, я сказал «разумная»? Кажется, поторопился.

Строения внутри неровного круга кое-как заточенных сверху брёвен образовывали свою окружность — ещё более кривую. Малые пародии на избы, похоже, являлись вроде как жилыми домами — из каменных труб поднимался дым, крохотные слепые окна иногда поблёскивали тусклыми поверхностями грязных стёкол. А вот большие… Одно… одна… один большой лабаз со скошенной крышей оказался таверной — прибитую над притолокой подкову я разглядел после того, как из-за двери выпали два цепляющихся друг за друга и за керамическую бутыль вдупель пьяных тела. Не став заморачиваться соблюдением приличий и элементарной гигиены, эти двое стали орошать стену прямо рядом с порогом скопившимися в организме излишками жидкости. При этом раскачиваясь, словно невидимый ветер так и норовил сбить их с ног.

Если кто думает, что на подобную сцену кто-то из здешних жителей обратил внимание или, паче чаяния, одёрнул — вотще. Внутри не такой уж всё-таки и большой территории бесцельно шлялись или занимались своими делами человек этак с двадцать одновременно — и хоть бы один голову повернул. Откуда-то до меня и остановившейся рядом Маши долетало мычание, из ближайшей избы слышались женские взвизги и смех то ли на два, то ли на три голоса, вдали плакал ребенок, лаяла собака…

— То самое Торжище, про которое нас предупреждали, — наконец дошло до меня. Уж больно открывшаяся картина поразила до глубины души своей сюрреалистичной целостностью. Надо признать — редко я видел подобные зрелища, а за последние полгода — вообще ни разу. Теперь, когда пронзительность пейзажа уже не так сильно резала взгляд (и нос, о боже! Как они тут живут?!), я стал замечать сначала пропущенные детали. Например, парочка пьяниц у стены трактира несла на себе Печати республики, причем не рабские, а гражданские. Ещё одна Печать проглядывала через стены ближнего сарая — судя по всему, поставленная на ездовую химеру. Да и из дома с веселящимися шлюхами (ну а кем ещё?) ритмично, но едва заметно мерцало призрачно-зелёным. А вот у занятых делами местных Печатей как раз не было. В общем, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чем тут живут.

— Поехали отсюда, — борясь с лёгкими приступами накатывающей тошноты, приказал я. Двинул было Вспышку по краю «площади», но увидел, как несколько женщин в безвкусно-цветастых платьях кучкой двинулись в нашу сторону — и направил химеру напрямик. Что-то мне подсказывало, что я так меньше испачкаюсь…

* * *

— Теперь я понимаю, почему погранцы это самое «Торжище» сожгли. Трижды, — придержав свою уже не очень белую лошадку, я теперь ехал бок-о-бок с дочкой кузнеца. После форсирования «главной площади» с позволения сказать поселения угваздаться сильнее было уже просто невозможно. В смысле, грязь продолжала лететь, но в том же темпе отваливалась под слоем собственного веса.