– Отчего Шекспиру?

– Данте или Ронсару, если вам угодно. Не все ли равно, какому из великих мечтателей, которые умерли оттого, что им не удалось пережить ни одного из их чудесных вымыслов. Нам, которые ни о чем не мечтали, нам дана эта ночь.

Кармен де Ретц презрительно взглянула на него глубокими синими глазами.

– Вы ни о чем не мечтали?

Он задумался, и луч луны осеребрил его голову.

– Да! Быть может. Но вам не понять моих мечтаний. Простых и нежных мечтаний, мечтаний без шума, без блеска, без славы.

– Скажите?!

Он сказал совсем тихо, обращаясь к звездам, которые начинали алмазами блистать среди облаков:

– Я мечтал. О! Моя мечта была классической мечтой всех влюбленных. Я мечтал… Я мечтал о маленьком домике на берегу реки, о фруктовом саде позади дома, высоких стенах, чтоб вся остальная земля не существовала больше, чтоб кладбище было совсем близко и напоминало о вечности. А в доме фея… Я предлагал отдать всю мою жизнь за неделю такого счастья. И судьба не захотела принять мою жизнь.

С трепетно бьющимся сердцем барышня Дакс слушает и дрожит. Фужер быстро выпрямляется, отходит от окна, наполняет стаканы вином из серебряного графина.

– Вот, – заявляет он, – к счастью, имеется средство посмеяться над судьбой: любимый нектар одного из кардиналов Испании, который перестал верить в рай, испробовав на земле настоящее, по его словам, вино господне. А эти сигареты мне присылают из Стамбула с дипломатическим курьером. Их дым насыщен голубым туманом Босфора.

Барышня Дакс выпила вино кардинала, не оценив его, быть может, по достоинству.

– Я все думаю, – сказала Кармен де Ретц, ощипывая кисть винограда, – о вашем доме, о вашей фее и о вашей неделе.

– Можете думать о них, но не говорите об этом.

– Отчего?

– У нас различные взгляды на это. Достаточно одного слова, чтобы причинить мне боль.

Она улыбнулась.

– Бедный Фужер, я никак не могу привыкнуть к парадоксу, что дилетант, подобный вам, верит в любовь.

Он оживился и поставил стакан.

– Если б я был чрезвычайно галантен, я сказал бы вам дословно следующее: я никак не могу привыкнуть к святотатству, чтобы женщина, прекрасная, как вы, не верила в любовь. Но не волнуйтесь, я не намерен убивать вас изысканностью речей. Напротив! Я никак не могу привыкнуть к душевной грубости такой тонкой и благородной женщины, как вы, упорно отказывающейся понимать, что есть другие виды чувства, кроме животного спаривания Шамфора.

Барышня Дакс вся зарделась, хотя ей и не приходилось часто слышать имя Шамфора. Кармен де Ретц спокойным кивком головы подтвердила, что указанная грубость была как раз тем, к чему она стремилась.

– Превосходно! – продолжал язвительно Фужер. – Рано или поздно вы приобщитесь благодати, и я увижу вас влюбленной.

– Я была влюблена.

– Знаю, вы уже рассказывали мне ваши истории.

– Ну и что же?

– Так вот, правдивы они или нет… Не возмущайтесь – я позволяю себе сомневаться в ваших словах исключительно из чистой и невинной вежливости! Искали ли вы новых переживаний в каких-либо других постелях, кроме вашей собственной, я тем не менее позволяю себе настаивать на том, что…

– Что?

– Что это вещь совершенно другого порядка.

– Черт возьми! Вот куцее рассуждение. Я не льщу вам, Фужер, но я была о вас лучшего мнения.

– Мне такую же фразу поднесли при менее приятных обстоятельствах. Но соблаговолите не смеяться и поразмыслите хоть мгновение. Думаете ли вы, маленькая девочка, что в тех различных скверных местах, где вы, по вашим словам, проделывали разные нехорошие вещи, – я готов допустить это, как это ни невероятно…

– Благодарю вас за то, что вы не считаете меня лгуньей.