|
И тем не менее я считаю себя равной вам. То, что мы в известные часы обмениваемся движениями, приятными для нас обоих, не должно нисколько отражаться на наших отношениях свободных индивидов. Я вам нравлюсь, вы мне нравитесь, и мы это доказываем. Из этого не следует, что я позволяю вам предлагать мне деньги или просить моей руки.
– Какая связь? – Такая же, какая существует между куплей и продажей. Я отказываюсь и от того и от другого. Кармен де Ретц слишком убежденная феминистка, чтоб не быть полной собственницей своей персоны. – В тот день, когда вы влюбитесь, – берегитесь! – Вы неблагодарны, друг мой! Влюбиться! Мне кажется, что я уже влюблена. Даже по нескольку раз за ночь! Вы не находите? Он поцеловал ее руку – галантно, но насмешливо. – Ну конечно, нахожу! Но одно другому рознь. Она ударила его веером. Так они жили друг подле друга, оставаясь вполне свободными. Они не злоупотребляли этой свободой и не расставались. Но ничего не было для них легче, как часто расставаться. Первые дни прошли в экскурсиях. Скоро, однако, Кармен де Ретц наскучила полная праздность. Ей необходимо было иметь в распоряжении ежедневно несколько часов, чтобы посвятить их занятиям, перу и чернилам. «Дочери Лота» были окончены, или, по меньшей мере, Жильбер Терриан, в Сен-Серге ли, в Париже ли, или еще где-либо, заканчивал партитуру на приблизительное либретто. Но автор «Не зная почему» уже мастерил новую книгу. – Заглавие найдено? – спросил Фужер. – Да. Только оно и готово. – А! Вдохновение не приходит? – Его приходится тащить за уши! Монте-Карло очаровательное место, но я чувствую себя здесь словно осоловелой. – Монакская курбатура! Она вошла в пословицу. Пройдет. Кроме того, раз уж найдено заглавие!.. – О! Чрезвычайно простое заглавие «Совсем одна». – Совсем одна! Гм! Это полно намеков. Детям моего возраста можно будет читать? Как полагается, рулетка и trente-et-quarante вскоре вошли в их жизнь. И начиная со второй недели Кармен де Ретц, не умевшая ничего делать наполовину, проиграла все, до последнего десятифранкового билета. – Мне это безразлично! – беззаботно заявила она. На насущный хлеб у меня хватит: четырнадцать изданий моей последней книжки, за которые я еще ничего не получила. Не пройдет трех дней, как у меня будет чек, и я превосходнейшим образом отыграюсь. – Ай! Вот этого я и боялся! – Друг мой, род человеческий разделяется на два вида: на игроков и на нотариусов. Я очень уважаю последнюю категорию, но сама принадлежу к первой. Вам это не нравится? – Вовсе нет! Мне нравится это, тем более что мы, очевидно, сродни по духу: я не умею войти в категорию игроков, но я вполне уверен, что не принадлежу к категории нотариальной. Они были чрезвычайно забавными любовниками: дни напролет они препирались и осыпали друг друга эпиграммами и насмешками. Только обоим им присущая любовь к красивым местам и бескрайним просторам объединяла их порой в немом восхищении. Но через минуту они снова принимались дразнить друг друга. Быть может, они старались из стыдливой гордости скрыть друг от друга настоящее значение и подлинные размеры того, что они называли прихотью. Однажды вечером – было это 13 октября, они кончали обед – они вернулись с мыса Мартэн, откуда смотрели на закат. Багровое небо пятнами крови и огня забрызгало все море, и перед этим пышным горном вечерний ветерок мягко шевелил черное кружево сосен. Теперь была ночь, молочная ночь. От садов пахло смолой. И свет рассеянных среди листвы круглых электрических фонарей был похож на лунный. Они, любовники, молчали и смотрели в темноту. |
