Заметив за спиной Камдила замершего в поклоне дворецкого, бургундец резко выдохнул:

— Вон! Да проследи, чтобы никто не приближался к дверям.

Слуга, вероятно, привыкший к столь резкому обращению, моментально скрылся из виду. Можно было не сомневаться, что он скорее ляжет костьми, чем позволит кому-либо войти.

— Друг мой, — начал герцог, — вы уже знаете новости?

— Да. Ваш оруженосец известил меня.

— Все сложилось именно так, как вы говорили, — сокрушенно развел руками потомок королей Арелата. — Нет! Что это я? Все еще хуже! Кто бы мог подумать, что Мануил способен на столь низкое предательство?

— Тамерлан, — кратко ответил посол. — Впрочем, я не удивлен.

— Ну как же! И полугода не прошло, как здесь, в этой зале мы беседовали о спасении христианского мира, и он заверял меня, что, покуда жив, будет стоять нерушимой стеной…

— Он просил у вас воинов, мой герцог.

— Да, но… Поймите, я не мог ему помочь. После разгрома при Никополисе я сам только восстанавливаю силы. Я дал ему некоторую сумму денег и заверил, что в моем лице он всегда может видеть сердечного друга…

— Думаю, император ромеев был очень растроган, — склонил голову Камдил. — Полагаю, вашему высочеству известно, что такой же ответ он получил от королей Франции и Англии. Император Сигизмунд не соизволил даже принять его.

При упоминании последнего имени Жан Бесстрашный нахмурился.

— Только итальянцы, — продолжил Вальдар, — согласились снарядить небольшой отряд. Пожалуй, чуть больший, чем эскорт, подобающий венценосной особе в дальнем путешествии.

— Но вы должны понять…

— Конечно же, ваше высочество, я понимаю. Я понимаю, сколь тяжелые времена каждому из европейских монархов приходится ныне переживать. Но также я вынужден понять и Мануила. Пред его воротами стояла объединенная армия Тамерлана и Баязида, и в самом городе тоже имелось несколько тысяч османов, готовых силою открыть ворота. У несчастного императора только и оставался выбор: храбро умереть без всякой пользы или же согласиться на предложение Тамерлана, надеясь тем самым облегчить участь христианских народов, которые вскоре склонятся пред мечом Железного Хромца.

Жан Бесстрашный прошелся по зале, кусая губы:

— Вы уверены, что Тамерлан не остановится?

— А вы бы, мессир герцог, в таких обстоятельствах остановились?

— Но он же старец!

— И двадцать лет назад он тоже был немолод, однако не так давно полный сил Баязид Молниеносный оказался выжившей из ума черепахой перед этим старцем. А потому, ваше высочество, я вернусь к тому, с чего начал. Если сегодня же вы, герцог, не поднимете свое знамя и не призовете рыцарство Европы отринуть распри и, объединившись, отстоять свой дом, через пару лет вашим нынешним подданным — а если посчастливится, и вам самому — придется творить молитвы у минаретов Дижона.

Герцог дернул усом, сжав кулаки:

— Я верю, что этого не произойдет.

— На чем основана ваша вера, мессир?

Герцог помолчал, угрюмо склонил голову и подошел вплотную к послу.

— Монсеньор, я хочу, чтобы вы знали правду. Очень надеюсь, что она не покинет этой залы и останется между вами и мной. Мне тяжело говорить то, что вы сейчас услышите, но раз уж его святейшее величество, пресвитер Иоанн, почтил достойным своего доверия именно меня, а не кого-либо иного из европейских монархов, я отвечу тем же.

Несколько лет назад, когда османы Баязида вторглись на Балканы, мой отец отправил меня во главе большого отряда рыцарей на помощь Ладиславу, королю Венгрии и Польши.