С юга шел мор. Никто не знал, что за болезнь поражает скот, как она передается и существует ли лекарство, способное ее исцелить. От заразы не спасали стены "коровников" и "конюшен", из узких очагов она охватила огромные регионы страны, и хозяева повсюду стали сами забивать скот. Сначала это даже облегчило ситуацию с продовольствием, не в силах съесть или заготовить все самим, хозяева продавали мясо за сущие гроши, так что какое-то время даже у бедняков каждый день на столе был кусок мяса. "Учителя" не замедлили объявить, что только их мудрое руководство позволило решить проблему голода, но даже они понимали, что это затишье перед бурей. Уже тогда исчезали молочные продукты, и угроза страшного голода нависла над страной. В иные времена в Латакии, стране плодородных грунтов, где такая земля, что воткни сухую ветку - и вырастет могучее дерево, такое даже вообразить себе не могли.

Но в это лето гибло все. За дюжину дюжин дней не прошло ни одного дождя, стремительно мелели все реки, трескались грунты и лишь местами из земли торчали пожухлые стебли травы. Желтела листва на деревьях, так и не успевших принести плоды, озера превратились в лужи, грязную воду из которых в иное время последний нищий побрезговал бы пить, а теперь люди выстраивались в очереди, чтоб зачерпнуть хоть немного воды. И как на зло разбушевался океан, маня огромными запасами соленой воды. Ее, конечно, опресняли, испаряя и конденсируя влагу, но напоить этими каплями весь народ Латакии становилось все сложнее.

И нигде не было такого места, где бы жизнь проходило если не беззаботно, то хотя бы без каждодневной борьбы за существование. Говорили, что в на востоке Латакии, за Багряным Храмом, еще остались чистые ручьи и пруды, но там шла беспощадная война с врагами. Говорили, что на юге, где жара была людям привычна, выжили растения, чьи корни погружались в сердце земли и тянули оттуда воду, но там до сих пор бушевали волнения и то и дело вспыхивали эпидемии, уносящие тысячи человеческих жизней. О том, что на севере, вообще никто не говорил, слишком уж север после последней зимы и после того, как по нему прошлось "учение", стал безлюдным.

В связи со всем этим мне работы хватало. Каждую минуту вокруг умирали люди, беженцы, пришедшие сюда в поисках лучшей доли, местные жители, до сих пор не способные поверить, что все вокруг происходит на самом деле, а не во страшном сне. Увы, очень часто я оказывался бессилен. Люди просили невозможного - чтоб пошел дождь, чтоб ожили умершие, а один старик пожелал, чтоб "все стало, как было". Я ничем не мог им помочь, как и не мог даже пообещать, что постараюсь исполнить их обещания. Было очень тяжело, и как раз в те дни я был несказанно благодарен Гобу, который всегда был при мне и своим неунывающим характером заставлял улыбаться даже в такие минуты. Его советы часто оказывались кстати, а как помощник он был вообще идеален, такого пошли в пустыне за водой, так он оазис с собой притащит.

Весь старый Совет Латакии, вернее то, что от него осталось, влился в новый магический совет, как и было договорено. Я в первый же день рассказал Ахиму и Жану-Але про советников, только попросил не прятать их сразу, а подождать, пока за ними придут "истинные стражи Латакии" - чтоб моя история более достоверной казалась. Что там происходило на заседаниях совета я не знал, да и не очень интересовался. Время от времени случалось пересекаться с Ахимом, так он только отмахивался, "да, они все языками чешут", - говорил он.

Отношения с "учителями" складывались по разному. Если с Беаром мы очень быстро нашли общий язык и стали едва ли не закадычными друзьями, то Яул относился ко мне настороженно. Нет, он не проявлял открытой враждебности, был вежлив и обходителен, но я по глазам видел, что этот невысокий воин, больше похожий на дворового мальчишку, чем на могучего бойца, ждет с моей стороны подвоха. Хотя не только с моей. Постепенно я понял, что даже между двумя "учителями", которых паства считала едва ли не единым целым, существуют большие противоречия.