В тот день я не пошел на работу. Я знал, что будут новые просители, мечтающие перед смертью насладиться обществом первой красавицы Хонери или получить себе гроб из чистого золота. Да, были и такие - их желания я исполнил очень просто, там ничего, кроме денег, больших денег, не понадобилось. Я знал, что вновь смогу получить силу чужой смерти - но сейчас мне было не до этого. Плохо было моему другу, шираю Хомарпу, и моим долгом было позаботится о нем. Мы с Авьен целый день провели у его постели. К сожалению, наша магия ничем ему помочь не могла. Во-первых, потому что все шираи имеют иммунитет не только к ядам, а и ко всей лечебной магии. А во-вторых Хомарп был не болен. Он был лишь изможден, истощен, изнурен до такого состояния, когда только желание жить может вытащить человека с того света.

Днем мы смогли напоить его питательным бульоном, вечером он пришел в себя и смог поесть сам. Но заговорили мы только утром следующего дня. Ширай рассказывал о том, что происходит в Латакии, и его рассказ был страшен.

Прошедшая зима забрала больше жизней, чем все прорывы врагов за исчислимую историю. Она лютовала повсюду, и на севере Латакии, где люди хоть и не были привычны к такому морозу, но имели где укрыться и что на себя надеть. И на юге. Это было страшно. Там, доселе где обычно температура никогда не падала ниже нуля, а снег был некой экзотикой, в эту зиму пришла настоящая стужа, холод вымораживал целые города. Спаслись только те, кто догадался укрыться в замках - но не все это сообразили, а из тех, что сообразили, успели не все. В самих же замках царил голод. Никто даже не думал, что придется содержать такое количество нежданных беженцев, запасы продовольствия таяли слишком быстро. Люди съели всех домашних животных, всех птиц, как в блокадном Ленинграде. Но то была война, а это все происходило в мирное время.

Хомарп говорил о страшных картинах мертвых, замерзших городов. О каннибализме, когда обезумившие матери если своих детей. Ширай сказал, что погибло не меньше половины населения южной Латакии, и еще неизвестно, сколько из выживших уцелеет. Начинались эпидемии. До этого их сдерживал лишь мороз, но теперь, когда пришла весна, и тела мертвых, пролежавшие всю зиму в снегу, начнут таять, следует ожидать прихода всех мыслимых и немыслимых хворей. Будут заражены реки и колодцы. Было рано радоваться приходу весны, потому что беды только начинались.

А еще Хомарп говорил, что шираи паниковали. Люди, на которых до этого держался в Латакии весь порядок, просто не знали, что делать. Они прятались по своим замковым покоям, скрываясь от своих подданных, потому что им нечего было сказать. Они не могли объяснить, откуда пришли такие морозы, и почему к ним Латакия оказалась не готова. Но и это не все, что рассказал Хомарп. Смерть людей - это страшно, это великое горе, но такое случалось и раньше. У шираев не было ответов на вопросы, и они не искали их, как сам Хомарп, а хотели отмолчаться, не понимая, что этим лишь вызывают лишние подозрения. Все громче и громче среди людей звучали страшные слова: "кара небесная", "покаяние". Люди не понимали, за что пришли к ним такие муки, и обвиняли тех, кого до этого боготворили - шираев.

В языке Латакии не было такого понятия, как "гражданская война". Было слово "бунт", и то, что сейчас созревает в умах еще не осознавших это людей, Хомарп так и назвал. "Бунт по всей Латакии". Голодные, лишенные всего люди хотели найти виновного в своих бедах. Они уже не могли думать логически, эмоции затмили разум, и над самим институтом шираев навис острый меч.

Хомарп не успел закончить свой рассказ. Стены имеют уши, и эти уши передали тем, кому надо, то, что говорил ширай. За ним пришли. Вежливо попросили то же самое, что он только что рассказывал, повторить еще раз, только на этот раз уже не для наших с Авьен, а для других ушей.