– Видите, владыка? Я же говорила, что они придут.

– Да. Да, говорила. – В голосе Нерона звучали сила и холод. Он подался вперед, переплетя пальцы, под туникой проступил большой живот. Я думал, что Дионис является всем в виде мужика с пузом, выказывая протест Зевсу. Интересно, какое оправдание придумал для себя Нерон.

– Итак, Лестер, после всех палок, которые ты вставлял мне в колеса, что это вдруг ты решил сложить лапки и сдаться?

Я моргнул:

– Ты пригрозил спалить город.

– Ой, да брось! – он заговорщически мне улыбнулся. – В былые времена мы с тобой не раз стояли бок о бок и наблюдали, как полыхают города. Вот моя дорогая Мэг… – он обратился к ней с такой нежностью и теплом, что меня чуть не вывернуло на его персидский ковер. – Я легко поверю, что она, может быть, и хочет спасти город. Она настоящая героиня.

Остальные полубоги Императорского двора обменялись полными отвращения взглядами. Мэг определенно была любимицей Нерона, чем заслужила ненависть каждого в этой дружной приемной семье социопатов.

– Но ты, Лестер, – продолжал Нерон. – Нет… Не верю, что в тебе проснулось благородство. Нельзя за такой краткий срок изменить нашу природу, которой не одна тысяча лет, разве не так? Ты бы не пришел, если бы не видел в этом выгоды… для себя. – Он указал на меня, и я почти почувствовал, как его палец уткнулся мне в грудь.

Стараясь казаться испуганным, что было нетрудно, я спросил:

– Так ты хочешь, чтобы я сдался, или нет?

Нерон улыбнулся Лугусельве, а затем Мэг.

– Знаешь, Аполлон, – лениво проговорил он, – просто поразительно, как плохие поступки могут оказаться хорошими, и наоборот. Помнишь мою мать, Агриппину? Ужасная женщина. Постоянно пыталась править за меня, говорила мне, что делать. В конце концов мне пришлось ее убить. Не самолично, конечно. Я поручил это своему слуге Аникету. – Он едва заметно пожал плечами: мол, матери, они такие, что поделать? – Вообще убийство матери считалось у римлян одним из самых страшных преступлений. И все же после того, как я ее убил, народ полюбил меня еще больше! Я постоял за себя, показал свою независимость. Я стал героем для обывателей! Потом были все эти истории о христианах, которых я сжигал заживо…

Я не понимал, куда он клонит. Мы разговаривали о моей капитуляции. Теперь Нерон рассказывал мне о своей матери и вечеринках с сожжением людей. Мне же хотелось, чтобы меня вместе с Мэг бросили в клетку, желательно перед этим не мучая, и чтобы потом пришла Лу, освободила нас и помогла уничтожить башню. Разве я многого желал? Но если уж император начал вещать о себе, оставалось лишь смириться. Это могло затянуться надолго.

– Хочешь сказать, истории о сожжении христиан неправда? – спросил я.

Он рассмеялся:

– Конечно же это правда. Христиане стремились подорвать традиционные римские ценности. О да, они заявляли, что их религия мирная, но никого этим не обманули. Суть в том, что настоящие римляне любили меня за то, что я занял твердую позицию. После моей смерти… Ты это знал? После моей смерти простой народ взбунтовался. Они отказывались верить, что я мертв. Поднялась волна восстаний, и лидер каждого бунта заявлял, что он – это переродившийся я. – Глаза его мечтательно затуманились. – Меня обожали. Мои так называемые злодеяния прославили меня – тогда как добрые дела, например когда я прощал врагов, обеспечивал империи мир и стабильность… из-за них я казался слабым, и в конечном итоге они стоили мне жизни. На этот раз я все буду делать иначе. Я верну традиционные римские ценности.