— Рассказывай, я никогда не забываю то, что однажды приказал, — заметил дон Педро.

— Король повелел мне ехать в Коимбру, и я туда отправился; король повелел мне передать великому магистру, что ожидает его, и я сообщил ему об этом; король повелел мне ускорить отъезд великого магистра, и в день нашего приезда мы — я отдыхал всего час — двинулись в путь…

— Хорошо, хорошо, — перебил дон Педро, — я знаю, Мотриль, что ты верный слуга.

— Ваша светлость также сказал: «Ты должен будешь следить за тем, чтобы во время пути великий магистр никому не сообщил о своем отъезде». Так вот! Утром в день отъезда, великий магистр… Но я, право, не знаю, должен ли я, несмотря на повеления вашего величества, рассказывать вам о том, что произошло.

— Говори! Утром в день вашего отъезда…

— …великий магистр написал письмо…

— Кому?

— Той самой особе, которой, как и опасалось ваше величество, он мог бы написать.

— Королеве Бланке! — побледнев, вскричал дон Педро.

— Королеве Бланке, государь.

— Мавр! — сказал дон Педро. — Подумай о серьезности подобного обвинения.

— Я думаю лишь о службе моему королю.

— Берегись, если я достану это письмо! — угрожающе вскричал дон Педро.

— Оно у меня, — бесстрастно ответил мавр.

Дон Педро сделал шаг в его сторону, вздрогнул и отпрянул назад.

— Оно, действительно, у тебя? — спросил он.

— Да.

— Это письмо написал дон Фадрике?

— Да.

— Бланке Бурбонской?

— Да.

— Ну и где же оно?

— Я отдам его вашей милости, когда вы умерите свой гнев.

— Я? Разве я в гневе? — нервно усмехнулся дон Педро. — Я никогда не был более спокойным.

— Нет, государь, вы встревожены, глаза ваши горят возмущением, губы ваши бледны, а рука дрожит и гладит рукоятку кинжала. Почему вы должны скрывать свою тревогу, государь? Она совершенно естественна, а месть в таком случае законна. Вот почему, догадываясь, что месть вашей светлости будет страшна, я заранее пытаюсь смягчить ее.

— Дайте мне это письмо, Мотриль, — вскричал король.

— Но, ваша милость…

— Немедленно дайте письмо, сию же секунду, я требую!

Мавр медленно достал из-под красного плаща охотничью сумку несчастного Фернана.

— Мой первый долг — повиноваться моему господину, что бы ни случилось потом, — заметил он.

Король осмотрел охотничью сумку, достал из нее вышитый жемчугом мешочек, развязал его и быстро схватил письмо. Печать с этого письма явно была сорвана; когда дон Педро увидел это, новая судорога исказила его черты; однако, ничего не сказав, он прочел:

«Госпожа, королева моя, король вызывает меня в Севилью. Я обещал писать Вам о важных событиях в моей жизни: это мне кажется решающим.

Что бы ни случилось, благородная дама и возлюбленная сестра, меня не устрашит месть доньи Падильи, которая, вероятно, и вызывает меня, если я буду знать, что Вы, столь любезная душе моей, находитесь вне ее посягательств. Мне неведомо, что меня ждет: наверно, тюрьма, возможно, смерть. Будучи в заточении, я не смогу больше Вас защитить, но если мне суждено умереть, то я пользуюсь той минутой, пока руки мои свободны, чтобы написать Вам, что и рука моя, покуда она не в оковах, и сердце, до последнего моего вздоха, будут принадлежать Вам.

Это, может быть, прощальное мое письмо, доставит Вам Фернан.