Ермунн сидел на помосте, пока звон колокольчиков не затих вдали. Тогда он сполз вниз и бегом преодолел сотню метров, отделявших его от родительской усадьбы. Мать развешивала на веревке выстиранное белье.

– Они били лошадь, мама.

Рот у матери был занят прищепкой для белья.

– Они били лошадь, мама! Жеребчика из Глёттена!

– То-то же гвалт подняли на дороге. Таким фашистам нужно запретить держать лошадей. – И она вновь обратилась к своему белью.

До самого вечера Ермунн проиграл у песчаного косогора по соседству с домом. Там, под обрывом, стояли трактор и грузовик, которые смастерил для него дед.

Мальчик был уверен, что употребленное матерью слово «фасысты» имеет отношение к издевательству над лошадьми.

Еще один случай произошел в том же году, под самое рождество. Ермунн Хаугард напросился съездить с отцом на пастбище, чтобы доставить оттуда воз сена. Крестьяне в селении взяли себе за правило накануне рождества запрягать лошадь в сани и отправляться на сетер, чтобы привезти корма для скотины из тамошних сараев. Это имело смысл, поскольку к тому времени на сеновале в усадьбе освобождалось достаточно места и запасы сена можно было сложить туда, да и снег был пока неглубокий, подняться в санях по горному склону было не тяжело. На вторую половину зимы обычно приходились большие снегопады, и тогда никакая лошадь по склону уже не прошла бы.

Ехали они на Буланке. Отцу почти не требовалось пускать в ход вожжи, так хорошо Буланка знала дорогу. В ту зиму снега как раз нападало много, и ехать по склону было бы затруднительно, если бы на предрождественской неделе санный путь не раскатали многочисленными возами. С утра пораньше подались за сеном и Глёттен с батраком: отец углядел их сани выше по склону. Глёттен и Хаугард были соседями по сетеру.

Где-то посередине горного склона бежал ручеек под названием Водопойный ручей. Название свое он получил оттого, что к нему был съезд и лошади могли утолить здесь жажду. Буланка всегда пила в Водопойном ручье, даже зимой, потому что тогда, если ручей и замерзал, для нее вырубали во льду прорубь.

Неподалеку от ручья, когда Буланка, выбившись из сил и мучимая жаждой, все чаще останавливалась передохнуть, до их слуха донесся шум и гам. На дороге выше по склону кто-то ругался последними словами. Отец тут же признал голоса Глёттена и Грёна и поспешно запихнул трубку в карман. Не иначе как что-то стряслось. Побледневший Ермунн сидел в оцепенении, не ожидая ничего хорошего. Больше всего ему сейчас хотелось спрятаться в мешок с сеном, на котором они сидели, благо там оставалось еще место.

Они увидели, в чем дело, поворотив к Водопойному ручью: там лежал, завалившись под откос, огромный воз с сеном. Лишь стволы берез, принявшие на себя удар, помешали саням перевернуться вверх дном. Впереди, утопая по брюхо в снегу, стоял старый Глёттенов конь, Гнедой. Возле него суетились Трёэн с батраком. Они охаживали коня березовыми жердинами, пытаясь заставить его втащить воз обратно на дорогу. Однако, сколько конь ни бился и ни дергал, стронуть воз с места ему не удавалось. На морде у него выступила пена, от массивного корпуса застрявшего в снегу коня валил пар. Грён дубасил Гнедого словно заведенный. Тот ошалело вращал белками и ржал, скаля свои огромные желтые зубы. Ермунна даже оторопь взяла.

Отец закричал, чтобы они прекратили мучить животное: воз так застрял, что коню его все равно не вытащить. Пусть-ка лучше распрягут Гнедого да поразбросают снег вокруг, тогда, может, Буланка и вытянет сани. Буланка была куда моложе и крепче Гнедого. Порядком наругавшись и поколотив коня еще, они наконец последовали отцовскому совету.