- Сколько с нас, сынок? - спросила моя туркосвекровь у пробегающего мимо бармена. Спросила опасливо, потому что в заведениях с музыкой обычно небюджетно, а договоренностью нашей предусматривалось, что ужин с меня, а вот ночные чаи и прочее - с нее.

- Ничего, тейзе... - Заулыбался пацан. - Сабри с Эртурулом заплатили.

Это эти котлетчки. Сабри и Эртурул. Знать бы еще ху из ху, потому что как двое из ларца.

Милые... Вот милые же какие пацаны. Фигня вроде бы. Но так это было неожиданно и приятно. И так как-то понятно, что не было в этом никакой похвальбы и никакого жеста, и уж тем более хитроумного намерения нас затащить в свою котлетную еще тысячу раз. А просто вот увидали ребята двух теток, не очень уместных в ночном молодежном клубе, и просто так без умысла... оттого что мы старше... и оттого что они нас вроде бы как уже и знают... и просто так.

Деревня… Такая большая деревня.

Сказки нашего квартала

Истанбул - город безумный.  Безумный настолько, что даже Москва с её лубочным и упоительным psycho остаётся далеко позади.

Истанбул - город-компот, где на самом верху томятся сочные буржуазные вишенки в проамериканском (Голливуд тут тоже в чести) сиропе, чуть ниже, суровые и гордые, бултыхаются республиканские сухофруты эпохи Ататюрка, ещё ниже густым мощным пластом застыло османское - высокомерное, незыблемое, таинственное - рахат-лукум и хельва из кривых сабель, янычаров, гаремов и имперской гордыни...

А поскреби половником по дну, и вот они - разбухшие изюмины истинной туретчины... Нравится мне именно то, что на донышке, то что прилипло, пригорело... без чего не могут существовать, рассекая компотную сладость, верхние слои... Очень нравится. Потому как этот вкус можно почувствовать не всем, а лишь тем кому повезло (повезло ли?) туда попасть.

Я люблю, люблю искренне, неспешную томливость окраинных улиц, где чёрные старухи сидят на корточках у дверей и курят, курят, курят дешёвые сигареты, где гомон ребятни затихает, когда молла затягивает нудное "Аллаааааааааааах Экбееееееееееееееееееер", и где девушки хороши испуганной восточной прелестью, а женщины истерзанны бытом и оживают лишь во время шумных соседских скандалов.

Там, на окраинах воздух - рыба и кофе, и свежее бельё, и мокрая шерсть курбанов - жертвенных барашков... Там по утрам старики торопятся на намаз, глухо переговариваясь и кашляя в кулак, там мечети трутся каменными боками о золочёные трюфеля церквей, там плещет вечностью великолепный Босфор ... ну и "русалка на ветвях сидит". Русалка не русалка, а джинны имеются, но об этом позже, а пока напишу-ка я про другое,

Продолжив свои панегирики бедным районам и кварталам. Квартал... Как мнооооооого в этом звуке... Mahalle... Махалле... Где "х" произносится на выдохе, так чтобы получилось эдакое тягучее "маааааалееее"... Квартал... Истанбульский квартал - не топографическое и даже не социальное понятие. Это не история, не веха, не событие, не пласт. Это, именно, такое мааааааалеееее... Принадлежность к кварталу определяет всю человеческую жизнь, потому как, родившись в прибосфорской мааалее, ты уже не станешь таким, каким мог бы, явившись на свет в мааалее на лесистом холме, а тем паче в маале у воскресного "пазара".

   - Ты сам/сама то откуда будешь? - обязательно спросит таксист, включая счётчик.

   - С ..... маааллее, знаешь такую? - отвечать следует гордо, произнося название своей вотчины громко, чуть покачивая подбородком.

   - Ааа... - таксист ухмыльнётся в усы, - так у меня муж подруги двоюродной сестры Ахмет/Мехмет/Мустафа/Салих в вашей маалеее невесту брал для своего шурина.