Вдали, там, где находилось строение, отведенное для сопровождающих посольство, слышались голоса. Князь Тюфякин неслышно приблизился и остановился под тенью платана. Несколько сокольников перекидывались словами и балагурили.

— Башку об заклад! Аббас шахово величество мертвого сокола и в грош не ставит!

— У каспийкой воды, где устье Терека, соколов не перечесть.

— Там и гнездарь-сокол, и низовой, и верховой в согласии дичь бьют.

— Эко диво!

— А кой сокол в полон угодит или ж опричь этой в другую беду, летит верховой сокол на выручку.

— Да ну? А не леший к ведьме на выучку?

— А кто сию дичь сказывая?

— Не дичь сказывал, а песню пел. Меркушка, стрелецкий десятник. Сам на Балчуге слыхал.

— Меркушка? Тот, что у боярина Хворостинина?..

— Угу.

— А песню-то упомнил?

— Вестимо. Назубок вызубрил.

— Сказывай!

— Не веришь? А ну, Семен, давай балалайку!

— Исфахан разбудишь.

— И это не в труд.

— Смотри, кому Исфахан, а кому не погань!

— Нишкни! Петь, сокольники!

— Валяй!

Рослый сокольник с двуглавым орлом на груди подкинул балалайку, ловко поймал и с ходу ударил по струнам.

Чуть шелохнулись заросли, но ни князь Тюфякин, ни сокольники не заметили купца Мамеселея. Не раз этот лазутчик бывал в Москве с персидским товаром, выгоды ради выучился говорить по-русски и потому особенно ценим был шахом Аббасом. В сад посольского ханэ проник он по известному лишь Эмир-Гюне-хану тайному ходу. Проскользнув в самую гущу кизиловых кустов, Мамеселей весь превратился в слух.

Под перепляс звуков балалайки сокольник выводил высоким голосом:

Прижимаясь к кустам, Мамеселей осклабился, словно по дешевке скупил товар. Он юркнул в самую гущу зарослей, и раздавленные ягоды кизила обозначились на его азяме кровавым пятном. Восклицаний сокольников купец уже не слышал, он бежал, как ящерица, слегка втянув в плечи бритую голову.

На башне дворца Али-Капу, на юго-западной стороне Шахской площади, взвилось оранжевое знамя со львом, сжимающим в лапе саблю.

Еще накануне исфаханский калантар повелел очистить Майдане-шах от всех продавцов и товаров. Площадь мгновенно опустела; к восьми часам утра она была тщательно полита. Город торжественно оповещался о желании шах-ин-шаха удивить послов Московского царства великолепием Ирана и мудростью его «льва», тени аллаха на земле, грозного шаха Аббаса.

Шах стоял на обширной площадке, высящейся над площадью. На должном расстоянии от властелина застыли мамлюки в белых тюрбанах, с копьями наперевес. Перед шахом угодливо изогнулся Мамеселей.

Лицо Аббаса точно застыло, лишь голубоватая жилка учащенно билась у виска. Охваченный яростью, властелин готов был вызвать прислужников с опахалами, дабы искусственным ветром умерить жар, опаливший его душу.

— А не принял ли ты, купец, ночного джинна за посла северного царя?

— Нет, шах-ин-шах, это был русский князь, сын Тюфякина.