— Чуда? — Вахтанг прищурился. — Ждешь чуда?

— Прямо скажу: надеюсь на любовь народа!

— И я прямо скажу: не надейся. Княжеские дружинники подымут на тебя оружие.

— Все? Нет, Мирван, это немыслимо! Это означало бы крушение моих надежд. Пусть не все, но многие не подымут… не смеют поднять. Не я ли вдохнул в них чувства витязей? И что тогда значат их клятвы?!

— За семьи страшатся, — смущенно проговорил Вахтанг.

Саакадзе не возобновлял разговор. «И самые благородные из князей, думал он, — мало что смыслят в горе народа, в его радости, в его гордости. Разве ополченцы не пришли ко мне с готовым решением стать в первые ряды народного войска?

«Все за одного!» И я — один за всех! Нет, мой народ со мною, ибо я часть его. Чаяния народа — мои чаяния, в его душе отозвалась моя душа. Не по пути ему с князьями во веки веков. Аминь. С ним я одержу самую славную победу. Вступая в решительное единоборство с княжеским сословием, необходимо помнить: нельзя надеяться на одни азнаурские дружины. Их слишком мало».

— Значит, кроме Кайхосро и пятисот дружинников, никого от нас не возьмешь? — после неловкой паузы спросил Мирван.

— Никого. И от Ксанских Эристави не более трехсот дружинников. Вам же советую посадить на коней всех юношей, начиная с семнадцати лет. Используйте время и еще сильнее укрепите Самухрано. Кроме нового способа сражаться, не забудьте и о старом: кипящая смола, раскаленная соль, песок, камни всегда действовали отрезвляюще на врагов, осаждающих твердыни.

— Выходит, Зураба наравне с турками ставишь?

— И с персами наравне. Этот разбойник во сне и наяву видит себя победителем не только Георгия Саакадзе, но и Мухран-батони. А Ксанского Эристави, моего зятя, особенно ненавидит за презрение к Ананури.

— Я не боюсь его шакалов! — вспылил Кайхосро. — Уже раз шутя показал, что мухранцы не хуже арагвинцев, а может, и лучше умеют, когда надо, прищемить хвосты назойливым. Еще не все ты видел здесь. Надеюсь похвастаться. Но скажи, почему отказываешься от помощи Левана Мегрельского? Почему не приглашаешь Гуриели?

— Сначала я скажу, остальное добавит Георгий, — вступил в разговор Дато. — Не успел я приехать в Самегрело, не успел передать просьбу Георгия оказать ему воинскую помощь против Теймураза, как Леван весь засветился радостью. Так бывает, когда орел видит добычу. Обняв меня, светлейший закричал: «Э! О! На конях у меня всегда тридцать тысяч, но к Моурави я приду не меньше чем со стотысячным войском! Только пусть Моурави взамен обещает не мешать мне в захвате Имерети!» Сразу я понял: для отвода глаз про Имерети вспомнил.

Помолчав, Мирван спросил:

— Выходит, Леван не знает о твоем намерении возвести на картлийский престол Александра, царевича Имерети?

— Пока не знает, — спокойно ответил Саакадзе, пытливым взглядом обводя дарбази воинов, украшенный редкостным оружием. — Еще раз решил спросить тебя, Кайхосро. Вижу, многое в тебе изменилось. Ты был правителем Картли, значит, первый имеешь право на царствование…

— Об этом, Моурави, не вспоминай! — поморщился Кайхосро; он всегда со стыдом вспоминал навязанный ему трон. — Александр — Багратиони и лучше меня знает, как быть «богоравным».